– Девочки! – позвала вдруг Одетта, и из соседней комнаты, проем которой был завешен золотистыми шторами, показались две довольно взрослые девушки.
– Аннушка, – представила Одетта Юрьевна, – это Наташа и Марья, они у меня доброхоты.
– Ой, Одетта Юрьевна, – Марья откинула с плеча темную косу, – вы когда это слово коварное говорите, мне как-то не по себе делается, как в вакууме!
– У нас работа? – коротко спросила Наташа.
– Да, милая, вот Аннушка с бедой пришла. Давайте присядем и поговорим.
Пили ароматный чай, с запахом, знакомым Аннушке. А васильковый теплый и тихий вечер заглядывал сквозь нежные кружевные занавески в уютную комнату, где горели свечи и делились секретами женщины.
– Что это, такое знакомое, в чае? – спросила она.
– Морошка это, – ответила Одетта Юрьевна, – девочки в прошлом году с Севера привезли, варенья наварила, да насушила к чаю.
– Морошка… – Анна вздрогнула.
– А вы не любите борейскую морошку? – Марья заинтересованно посмотрела на Анну.
– Да нет, что вы, приятная ягодка. Просто. – Анна задумалась, – напоминает некоторое. былое.
– Северное? – спросила Наташа.
– Да, – Анна улыбнулась, – а как вы догадались?
– Да по морошке Наташа определила, – улыбнулась Марья, – северная ягода, морозная. Праздником, Новым годом пахнет, Рождеством, – и Марья помрачнела.
– Что-то не так? – Анна переводила взгляд с девушек на Одетту Юрьевну, доброжелательно смотревшую на нее.
– А вы расскажите нам, что с вами на севере произошло, – попросила Марья. – Я так понимаю, что, будь это что-то простое, Одетта Юрьевна ДПН не звала бы.
– ДПН? – не поняла Анна.
– Шутит Марья, – простодушно отмахнулась Одетта, – союз дружный наш так прозвала – «Доброхоты поневоле». Ты не слушай, Анна. А расскажи нам все.
– Ну, как все рассказать, вроде бы обычная ситуация, тысячи таких. Случилось так.
И Анна начала рассказывать свою историю, в комнате воцарилась тишина, на колени к Наталье неожиданно прыгнул пушистый кот Мартын и, сощурив глаза, заурчал, словно аккомпанируя Аннушке в миноре ее воспоминаний.
– А медсестричку ту случайно не Марфой зовут? – спросила после паузы, которой окончился рассказ Анны, Наташа.
– Марфой, – кивнула, удивившись, Анна.
– Она, – выдохнула Марья и налила себе кипятку, обхватив чашку руками, словно замерзла в теплой комнате Одетты, – странная она все же.
– Кто она? – встревожилась Аннушка.
– Снегурочка, – спокойно ответила Наташа, – или Моряна, Марфа.
– Снегурочка? – Анна рассмеялась. – Да что вы, девочки! Уж она-то точно не Снегурочка. Снегурочка, по идее, молодая хорошенькая девочка, да добрая к тому же, да о чем это я…
– Вот-вот! – кивнула Наташа. – А теперь она совсем не добрая. Злобная такая тетка, брр!
– Ой, Наташ, – вздохнула Марья и, отодвинув чашку, сложила руки перед собой, – сама же знаешь, любить ей запрещают! Обозлишься тут! Поневоле приколдовывать и отмораживаться будешь, – Марья опустила глаза на кружку с чаем и, всматриваясь в исходящий пряный пар, прошептала: «Твои следы, в сугробах у реки, как из слюды, они тонки. Чуть подморозило, два крошки-озера, и звезды в них дрожат, маня, как огоньки. Возьмешь в ладонь, хотя один твой след, но только тронь. Он просто снег. Он разлипается, но рассыпается. И вот в руке одна вода и следа нет»[8].
– Сама-то не ворожи, – усмехнулась Одетта, – опять всякое вспоминается?
– Но не до человеческих же жертв! – заступилась Наташа за подругу. – Мы за Вихрютой чего пошли? Отца ребенку вернуть хотели! Чтобы Кузьма рядом с отцом рос.
– Здесь, конечно перегибает внучка Деда Мороза, – согласилась Марья.
– Девочки, вы серьезно это? – спросила Аннушка.
– Очень, – кивнула Наташа, – давайте-ка, Одетта Юрьевна, пленочку посмотрим да Аннушке покажем.
Увиденное на экране сначала было непонятно из-за снежного шквала, а потом прояснилось, и Анна ужаснулась, когда последним кадром оказалось лицо Марфы, в странной белой шубке, внимательно всматривающейся куда-то чуть в сторону от объектива. И глаза ее были голубыми, почти прозрачными, с золотыми светящимися зрачками.