Я опустил взгляд в свою пустую тарелку. Аппетит либо пропал, либо его не было уже давно.
Вдох. Выдох.
– Не знаю, – Эндрю наливает чай и в мою чашку, пододвигая её к себе. Альбом лежит рядом – в нём я вижу собственный портрет и несколько смущаюсь.
Шрамы так точно прорисованы… Волосы в хвостик убраны. Здорово всё же он рисует.
– Да и не хочу знать. Но, боюсь, выбора у нас нет. И скоро мы всё поймём.
Шум в столовой вдруг отошёл на задний план, и я, подобно старшему брату, погрузился в собственные мысли.
Не знаю точно, когда мы вернулись обратно.
В какой-то момент я начал задыхаться. Кашлять.
– Это всё воздух. Здесь он уже не такой, как прежде. А ты ещё и со слабым здоровьем, – заметил Олеан, и на секунду в этих словах мне послышалась замаскированная поддержка, забота. – Пора возвращаться в наш ад.
Что же, определение «ад» очень точно описывало то, что сейчас творилось в лицее.
Тишина. Она прерывалась громким голосом директора и редкими выкриками кого-то из учеников.
– Зачем, куда?.. – и тут же обрывалось.
Дети были в растерянности. Взрослые хранили скорбное молчание.
Кажется, праздники закончились. Во всех смыслах.
Закончилось вообще наше спокойное существование. Относительно спокойное.
– Вы поможете спасти наш с вами мир. Всё будет в порядке.
«Всё будет в порядке».
Олеан хмурился, сжимая кулаки так, что на его ладонях наверняка оставались отметины от ногтей. Дрю смотрел на Дэмиана, слегка приоткрыв рот, но не способный что-то сказать. Губы его дрожали.
Куин-младший же выглядел безумно злым и вместе с тем бесконечно холодным.
Его лицо сохраняло спокойствие, но в глазах горело ледяное пламя ненависти.
– Но я не хочу, и вы не говорили ничего об этом…
Крозье и бывший учитель химии выталкивали на улицу мальчика по имени Юлиан – прямо в темноту. Туда, где снова стоял уже готовый вертолёт, в котором сидели такие же перепуганные и ничего не понимающие ученики. Их было трое, Юлиан – четвёртый.
Мы толпились в коридоре, собрались не все, но довольно многие, и директор удерживал нас своим суровым взглядом на месте, не давая никому сказать более ни слова, сделать хоть малейшее движение в сторону этих мерзких захватчиков.
– Вы можете помочь всему миру, юноша, – отвечал Юлиану директор, поправляя очки.
Большинство из нас понимали, что он ничем уже никому не поможет. Понятное дело, что кто-то верил правительству и их безумным планам, но ни я, ни мои друзья не были среди наивных.
Дверь закрылась. Было уже два часа ночи, когда четверых бессмертных: двоих относительно взрослых, но считавшихся учениками, и двоих подростков вытащили из комнат вежливо, но настойчиво, твердя по пути что-то про спасение мира и отсутствие выбора.
Мы продолжали стоять в коридоре, слушая, как вертолёт поднимается в небо. Директор не прогонял. Он давал нам осознать всю тяжесть ситуации.
Он не строил из себя тирана. Он выглядел администратором, у которого не оставалось больше выбора.
И всё же он отдал им детей, ребят.
Да при чём тех, судя по всему, чьи близкие либо уже умерли, либо не имели с ними прямой связи.
Вот для чего было это разрешение приехать родителям. Просто чтобы убедиться в том, кого можно трогать, а кого пока что не надо…
Я продолжал пялиться на дверь до тех пор, пока меня не ударили локтём в бок, намекая на то, что смысла стоять в коридоре больше нет.
Я повернулся и посмотрел на своего соседа по комнате, лицо которого было мрачнее, чем атмосфера внутри теней, которыми он повелевал.
– Началось, – подытожил он, переводя взгляд с меня на ковёр. – Пора действовать.
Что ла Бэйл подразумевал под этими словами – я не имел ни малейшего понятия, но, так или иначе, он был прав.
Более оставаться мёртвым было нельзя.
Надо было жить.
XIХ
Do not go gentle into that good night[12]
Малодушие.
Оно всех нас преследовало. Может быть, даже поглощало. Или разрывало на части.
Собственная слабость. Неспособность противостоять.
И даже признаться в этом самим себе.
Я знал, что время настало. Время, в которое я уже перестал верить. Всё было здесь, в моей голове, но было ли это «всё» достаточно реальным для нашего мира? Увидим.
«Время покажет», – говорили они, и вот моё время пришло.
Я не знал, как долго это может продолжаться. Но быть подопытными крысами, а потом ещё и, возможно, вечность страдать без возможности хотя бы умереть – вот уж настоящий пик.
12
«