«Зачем ты это сделал, Джонатан?»
Ты знаешь зачем.
Я снова сполз на пол. И ударился головой о железную дверь.
Тьма комнаты казалась ещё более всепоглощающей, чем обычно. Интересно, почему?
XXIII
Затишье. Элегия
Солнце встало. Сегодня оно было особенно алым – будто бы пролитая кровь замученных вчера Олеаном людей. И пролитая кровь других мёртвых, ныне упокоенных в земле или же сожжённых в пепел.
Я наблюдал за восходом с самого начала, потому как уснуть у меня не получалось. В голове стоял один сплошной белый шум – опять. Но не разжигающий во мне страх, нет, на этот раз он был предостерегающим, ожидающим.
Я думал о том, почему Олеан так изменил своё мнение о нашем мире. Я помнил, как он саркастически пожимал плечами и воротил нос от моих планов по спасению людей. Он был тихим и мрачным, исподтишка убивал других учеников, молча играл со мной в игру «кто кого». И вот постепенно, медленно, размеренно он превратился в Олеана, которого я знаю теперь. Действительно ли изменила его собственная сила или же…
Это был я?
Я помог спасти его. Он ведь знал всё это время о своей болезни. Понимал, что проиграл этот уровень. Как те шутки про апокалипсис, когда радуются, что умерли раньше остальных. Олеан как раз был персонажем этой шутки: все стали бессмертными, а ему не повезло, и он стал умирающим бессмертным. Единственным в своём роде. Но всё же – неудачливым.
И вот теперь он был как все мы – непобедим, не свергнут смертью, жив. Однако проводить свои собрания он решил до того, как ему сделалось совсем плохо. В какой же момент он обрёл эту веру в самого себя, надежду на будущее, на собственное спасение?
Я не знал. Я смотрел на половину солнца, поднявшуюся из-за горизонта моря, и нервно теребил в пальцах одну из сигарет моего соседа.
Как же горько.
Почему они смогли победить тех Сов – подготовленных взрослых? Скорее всего, они были не такими уж специалистами, насколько я понял, да и людей у Олеана больше. А сюда, недооценив директора, послали всего двоих бойцов, которых застали врасплох.
Неплохо, но откуда это мог знать ла Бэйл? Он оценил обстановку, опираясь на прошлый раз, когда никто из нас даже слова Совам против не сказал?
Я снова затянулся, почувствовал особо сильную горечь в горле и сплюнул.
Всё же это отвратительно.
Я сделал последний вдох и выбросил сигарету.
Казалось, что сейчас вовсе не восход, а закат. Мир казался красным, сломленным и перевернувшимся.
Может, на меня всё ещё влияют искажения реальности от Аляски?
Вряд ли. Мир сам себя искажал.
Лёд местами подтаял, что было весьма странно, но вполне объяснимо – климат часто давал сбои в связи с изменениями природы в целом.
Вдалеке, вглядываясь в пылающий огнём горизонт, я увидел мирно плывущее судно. Вряд ли оно направлялось сюда, так как заворачивать в сторону острова явно не намеревалось, устремившись прямо в сторону половинчатого солнца.
Я вдохнул морской воздух, стараясь прогнать мерзкий дым сигарет прочь из лёгких. Я не знал, зачем курил – может быть, отдавал дань своему недругу, сидящему ныне в тюрьме. Лицейской тюрьме, это им повезло. А ведь могли сослать и в менее приятное место.
Ветер сильнее натянул паруса корабля, плывущего навстречу новому дню, и растрепал мои волосы. С безразличием я смотрел сквозь неровную чёлку, спадающую на глаза, на этот мир. Как Олеан это называл? Новый свет?
Определенно, медленный, но верный апокалипсис вовсе не должен был становиться концом. Он был началом новой эпохи.
Мне хотелось в это верить. Ибо мне стало невероятно жаль тех достижений, которых человечество умудрилось добиться. Да и вряд ли даже с идеей обновления мира люди стали бы лучше. В мире существует добро, но неизменно тенью за ним следует зло; они могут переплетаться, и зло зачастую берёт верх. Только вот непонятно, что считать злом, а что – добром. Мир сейчас был настолько ярким в своей мрачности, что все грани размывались. Если они вообще когда-либо существовали.
Ветер снова взвыл, трепля мои волосы и охлаждая лицо свежестью моря. Мои тёмные вихры не мешали мне созерцать мир, увенчанный погибающей звездой, словно нимбом смертельно больного ангела. И несмотря на усталость, несмотря на то, что мой организм требовал сна, мой разум не мог успокоиться.