Он пылал. Подобно загорающемуся дню. Одному из тех дней, которые ознаменуют собой начало этого самого пресловутого нового света.
Я закрыл глаза, впитывая пейзаж остальными чувствами.
Я спускался в подвальную часть лицея. Обшарпанный пол бывшего за́мка здесь казался будто бы более сырым: складывалось впечатление, что вода просочилась сквозь стены. Даже запах был чуть более затхлый, но одновременно и более морской. Запах солёной пучины.
Несмотря на старый стиль строения, двери были поставлены вполне себе новые и крепкие. Специально оборудованные для таких, как Олеан, Гоголь, Дэмиан и так далее. Для преступников.
Впрочем, называть их так было неправильно. Скорее они любили нарушать закон. Одно и то же? Вероятно, не совсем. Но учитывая ситуацию, в которую попали мы все, трудно оценивать здраво, где ты перешагиваешь границы закона, а где нет.
Двое учителей – Крозье и Юниган: один был сильнее всех физически, а второй – в аномальной магии, стояли на страже юных дарований. Капитан смерил меня суровым взглядом, а физик лишь снисходительно улыбнулся, и пускай в этой ухмылке можно было уловить отблеск чего-то потустороннего, я не уделил этому факту особого внимания. Всё это не имело значения.
Я не смотрел по сторонам, идя мимо запертых дверей, – только прямо перед собой. Я знал, в какой камере сидит Олеан. Я почувствовал вкус крови на губах, но не перестал считывать информацию из исходящих повсюду волн и даже отблесков эмоций.
«Зачем, зачем, зачем ты это сделал?» – молитвенной исповедью доносилось со стороны Джонатана Эрланда.
Перед глазами встала стена огня, охватившего лицей пару-тройку недель назад. Я отогнал ненужные воспоминания, всё ещё не глядя по сторонам. Однако краем глаза заметил, что сквозь одну из решёток на меня с усмешкой воззрился Преображенский. Я пожалел о том, что не смог придерживаться правила не заглядывать в чужие камеры.
Вот от Джонни огнём и не пахло – только в его собственных мыслях, в его собственном безумии. От Гоголя же несло жаром – не теплом, а именно жаром. Тем жаром, которым окутало бы тебя в аду.
Нам так пусто, мрачно и уныло. Нам так мало, тихо и невнятно. Мы после счастья помним, что наступит расплата. В два раза превышающая объём счастья.
Бывает и так, что счастья нет вообще.
Я остановился. Повернулся к камере. Смерил взглядом маленькое окошко в двери.
Олеандр уткнулся лицом в решётки, оставляя от них следы на щеках. Синяки под его глазами казались нескончаемым кошмаром, явившимся прямиком из снов.
– Прилетела божественная птица…[21] Как тебе представление, Коэлло?
– Рысью конь прибежал. Я впечатлён. Я огорчён. Хочется плюнуть тебе в лицо.
– Это называется поцелуем, дружок.
– Забавно. Ты забавный.
Я смотрел на него, пряча руки в карманах куртки. Тут было прохладно. Олеан расплёл свою косичку, и теперь я отчетливее видел чёрные пряди, проступающие в его светлых волосах. Будто бы он поседел в обратную сторону.
– Хэй, слуга огня, ты скажешь мне, зачем пришёл, или продолжишь анализировать вид моей причёски?
– Это был ты, – прозвучало бесцветнее, чем я надеялся. Я мечтал выплюнуть эти слова ему в лицо, но вместо этого сказал их почти мирно, с ледяным оттенком в голосе. – Ты. Не он.
Олеандр сильнее вжался в прутья окошка. Кажется, даже будь они лезвиями, он бы сделал то же самое, исполосовав себе лицо.
Он расплылся в презрительной улыбке. Я снова подал голос. Теперь он звучал лишь холодно, даже сухо.
– Слишком много огня, Олеан. Ты сделал это специально, чтобы я убедился. Ты дразнил меня всё это время. Высовывал язык, как чёрт. Ты помешан на пламени. Дэмиан с его шрамами… Ты не просто так подружился с ним. Совпадений не бывает, бывают только стечения обстоятельств, формирующие жизнь. И их можно фальсифицировать. Так, как тебе надо. Ты управляешь своей жизнью. Ты собираешь её, как пазл.
Он смотрел на меня, и в его глазах-воронках кружился хаос.
– Ты любишь огонь, потому что издревле он был началом конца. Он источает свет, и как же забавно тебе было смотреть, как этот свет всё уничтожает. Но ты выглядишь жалко, ла Бэйл. Ведь ты – тень. И огнём тебе никогда не стать.
На лице Олеандра промелькнул намёк на обиду, но это было лишь мгновение. Наш разговор был тихим, почти сплошной шёпот, который для нас двоих сейчас был громче крика в ночи.
– Быть может, мне не стать огнём. Но тьма всегда зажигает рассвет.
21
В главе использованы перефразированные слова из «Элегии» Федорова, Мартынова, Волкова, Гринденко, «Opus Posth».