— Пожалуйста, можете меня обыскать, но мы в общественном месте, и это, боюсь, будет превратно истолковано.
— Вы записываете?
— Нет.
— Верю вам, отец.
Не считая шуточек тех, кому было известно монашеское прошлое Иосифа Марии Дыдуха, никто так не обращался к нему уже несколько лет.
— Я уже не доминиканец.
— Ах да, конечно, извините. Перейдем к делу. Я обращаюсь к вам от имени архиепископа. — Ну и ну. Пикантная история крупного калибра. — И все, что я вам скажу, независимо от того, какое вы примете решение, должно остаться между нами…
— Я обязан соблюдать определенные нормы, — раздраженно оборвал его Дыдух.
Взгляд, которым смерил его священник, говорил, что тот относится к подобного рода заявлениям весьма скептически.
— Начну с того, что я был против выхода на связь с вами. Я не доверяю доминиканцам, даже бывшим. Но служба — не дружба… как говорится. Его Преосвященство ставит вопрос так: примете ли вы от нас заказ?
— Я специализируюсь на разводах, супружеских изменах и грязном соперничестве полов. Кроме того, я — та паршивая овца, которая ушла из… института Церкви. Чего может ожидать от меня его преподобие архиепископ?
— Так вы возьметесь или нет?
— Почему бы и нет? Тем не менее расценки я назову, когда узнаю суть поручения.
— Вам хорошо заплатят, — с презрением произнес ксендз Матеуш. — Вчера днем умер доминиканец, отец Болеслав Поремба. Вы его знали?
Дыдух кивнул, вспомнив седовласого старого монаха, и мысленно вверил его душу попечению Господа. Ксендз Матеуш продолжил:
— Врач засвидетельствовал естественную смерть. Отец Болеслав умер в стоматологическом кресле. Печень. По мнению Его Преосвященства и моему личному, есть основания полагать, что это не была обычная смерть.
— Самоубийство?
Ксендз Матеуш фыркнул от возмущения.
— Убийство. — Он не дал Дыдуху вставить ни слова. — Как вы знаете, не в нашей власти приказать доминиканцам заявить в полицию, мы даже не можем намекнуть о своих подозрениях. Поэтому Его Преосвященство, вопреки моим советам, повторяю, решил нанять вас.
Дыдух почти совсем уже собрался с мыслями. Вздрогнул, когда часы на вавельском замке пробили половину десятого.
— Почему вы сами не заявите в полицию, что в монастыре, вероятно, совершено преступление?
— Даже если мы правы, мотивы этого убийства не следует предавать огласке.
— Я вас слушаю.
— Вам не обязательно…
— Я вас слушаю! — Несколько прохожих взглянули на две черные фигуры.
Ксендз Матеуш втянул голову в плечи, но Дыдуха мало волновало его психическое состояние. Он готов был кричать еще громче.
— Отец Болеслав намеревался выставить свою кандидатуру на выборах настоятеля. Он бы выиграл. Этого вам должно быть достаточно. Вполне можно предположить, что кому-то это было не на руку. Например, тому же отцу Адаму… Поремба был слишком открытым. Сейчас нам нужна другая Церковь.
— Такая… для совсем темных?
— Да как вы смеете?! — вскинулся секретарь архиепископа, но быстро взял себя в руки. — Прошу не путать традицию со слепой ортодоксией.
— Вы обратились ко мне, потому что я полтора десятка лет провел в конвенте[15], потому что я знаю всех и в придачу являюсь частным детективом?
Секретарь архиепископа помолчал с минуту.
— Мы обращаемся к тебе, сын мой, потому что ты веришь в Бога. Мы нанимаем тебя, — эти слова он подчеркнул, будто напечатал вразрядку, — потому что ты не «миряшка». Так вы называли наших божьих овечек, да? «Миряшки», я ведь не ошибаюсь? Ты — Domini canis, ты — пес Господень[16]. И мы надеемся, что, найдя убийцу, право решать, как с ним поступить, ты предоставишь Его Преосвященству. Ну и потому еще, что ты хорошо знаешь отца Адама.
По мнению Дыдуха, последнее прозвучало ехидно. Он стиснул зубы.
— Дорого же это обойдется прихожанам, ваше преподобие.
Он не выносил, когда его называли «сын мой».
Он снял пиджак, расслабил галстук и рьяно принялся делать записи. Сперва в закусочной, затем у себя на чердачке на улице Тела Господня. Стиль умозаключений по-прежнему выдавал в нем доминиканца. Годы формации[17] и деформации, как в их среде говорилось, оставили на нем трудновыводимую печать схоластического мышления. Он был приверженцем философии толчка. Толчка — не в смысле отхожего места, а в смысле толчка, дающего нам бытие и ведущего к познанию. Правда, в его новой деятельности эти понятия обрели иное значение: более практическое и примитивное; на первое место выходят элементы бытия, очевидные следы и их подобие, а затем познание истины. Не каждой, необязательно безусловной, часто несправедливой, но той, которую можно доказать. И он записывал всё пункт за пунктом.
16
«Псы Господни» — название, утвердившееся за нищенствующим орденом монахов-доминиканцев, каковое является прямым переводом с латыни, а также связано с эмблемой ордена — собака с пылающим факелом — и их активным участием в инквизиции.
17
Формация (у католиков) — период подготовки и духовного становления монаха перед принятием священнического сана.