Десантники облегченно перевели дыхание: пронесло…
Теперь предстояла громадная петля над территорией, занятой противником. Маршрут был рассчитан так, чтобы самолет над районом выброски появился не со стороны фронта, а с северо-запада, от Варшавы. Это диктовалось необходимостью.
Спустя полтора часа штурман-капитан вышел в салон и, помедлив, распахнул дверь.
— Вышли к РМ[32]. Приготовиться!
— Пошел!
Сначала выбросили грузовой парашют, затем быстро — один в спину другому — пошли вниз десантники. Старшин лейтенант Полторанин прыгал последним.
При раскрытии парашюта его крепко дернуло. Оглядевшись, он пересчитал ниже себя белые купола: как будто все пять (оранжевый, грузовой, — еще ниже). От земли, невидимой, растушеванной рваными облаками, тянуло холодной сыростью: кажется, недавно прошел дождь.
Абсолютная тишина. Слева внизу, оплавленные лунным светом, вырисовывались горы. Значит, где-то у их подножия следует искать основной ориентир — магистральное шоссе (перед прыжком Полторанин вместе со штурманом так и не нашли его, не разглядели).
Почти одновременно парашютисты пробили слой редких облаков, и тогда сразу широко, достаточно четко открылось место приземления. Это было то, что на топографических картах обозначают как резко-пересеченный ландшафт: сплошь лесистые холмы, река в отдалении, небольшое овальное поле на склоне, прямо под ногами село и… никакого ориентирного шоссе. Ни поблизости, ни вдали.
Теперь стало ясно: они приземлялись не туда, куда планировали, а в совершенно незнакомый район.
И к тому же прямо в село. Ну если не в самый его центр, то, по крайней мере, на околицу.
А в селе живут люди. И конечно, тут же в селе — полицаи или фельджандармы. Где ж им быть, не в чистом же поле!
Вот тебе и «жертвенная» цесарка на счастье, на удачу! Будь она неладна… Повезло так, что дальше некуда: с ночного неба прямо на головы полицаев.
Надо готовить оружие к бою. Ребята, наверно, уже сообразили на этот счет.
И все-таки в последний момент фортуна смилостивилась над ними. У самой земли, оказывается, был сильный восточный ветер, который быстро погнал парашюты прочь от села, в сторону лесной опушки. Тут они все и попадали в мокрую траву, только грузовой парашют, как самый тяжелый, не поддался ветру и, слышно было, с треском врезался в крышу какого-то сарая.
11
Ефросинья писала в письме Вахромееву: «На днях анкету для кадровиков заполняла. Написала «замужем» и тебя, твой адрес указала. Так что имей в виду и ежели что — не отказывайся от меня…»
Он читал и тихо счастливо улыбался, представляя, как она выводила эти строки, озорно закусив губу. И конечно, тоже посмеивалась.
Шуточки были разные в письме. Еще бы: от госпиталя отделалась («Слава богу, подремонтировали до полной исправности!»), получила повое назначение и хорошую напарницу-штурмана. А в конце приписка, будто горестный вопль: «Жив ли ты, Коля?! Ведь больше месяца молчишь…». И чернильная клякса, упавшая горючей слезой.
Теперь уж не месяц, а целых два, подумал Вахромеев. Письма ее были старые, адресованные на прежнюю полевую почту, когда шли бои за Тарнополь. Позднее он сообщил свой новый адрес, да, видно, и у нее координаты сменились — ни ответа ни привета. Конечно, ведь сама писала о новом назначении.
Какая на войне переписка — сплошная нервотрепка…
Так уж суждено им писать друг другу безответные письма. А все-таки облегчение. Перечитаешь старые, ответишь — и будто поговоришь-побеседуешь: на душе светлее делается.
Она все Егору Савушкину поклоны передает. А его давно нет в живых. Дорого тогда обошелся батальону первый штурм Тарнополя… Напрасно они подсмеивались над немецким «фестунг Тарнополь» — город потом держался еще целый месяц. И в полном окружении — фашисты снабжали по воздуху осажденный гарнизон, посылали ночами самолеты и планеры.
Вахромеев вспомнил, как на другой день после освобождения Тарнополя отпросился у командира дивизии и с отделением саперов специально поехал в центр города, чтобы отыскать хоть какие-нибудь следы штурмовой группы Савушкина. Ничего не нашли — на месте четырехэтажного дома гора битого кирпича, ржавого железа.
Долго стоял он у этой каменной братской могилы, стараясь припомнить лица бойцов штурмового взвода. Но никого гак и не вспомнил — уже стерлись в памяти, кроме разве самого Егора Савушкина да богатыря артиллериста Бойко.
Слез не было, только тоскливая щемящая боль у сердца, какая случается в минуты совестливого раскаяния, Он будто чувствовал свою вину перед погибшими. И не потому, что личным приказом послал их сюда в ночное пекло почти на верную смерть, а потому, что они все погибли, а он остался жив, уцелел.