И так проповедовал он, почитай, каждое воскресенье.
Начальник станции, встретив как-то ксендза в зале ожидания, не преминул спросить, что, мол, там слышно со школьным фондом, на сколько процентов деревня выполнила план.
Якс не знал, была ли то добродушная шутка, или насмешка, или вполне серьезный вопрос, только на следующий день он пошел в совет узнать, как там на самом деле обстоит дело. Председатель был очень предупредителен, делопроизводительницы в синих халатиках встали, здороваясь, как встают дети в классе, когда входит учитель, но ему показалось, что все они сдерживают улыбку. Однако он не смутился, и, когда секретарь объяснил ему как дважды два, что взносы на строительство школы поступают отнюдь не плохо, Яксу стало как-то грустно, хотя надо бы радоваться, а не печалиться.
На дощатом возвышении, которое должно было изображать эстраду, поставили пианино, кто-то, сложив руки рупором, пригласил занять места, и Якс вместе со всеми направился к скамьям. Тут он заметил, что какой-то мужчина проталкивается к нему, узнал секретаря воеводского комитета партии и остановился, несколько заинтересованный.
— Добрый день, — поздоровался секретарь. Он был маленький, еле до плеча Яксу доставал и, стараясь казаться выше, держался прямо, что, впрочем, не очень помогало. — Ну, как дела?
— Бог милостив.
— Школа-то, а? Как игрушечка, верно?
— Верно, — ответил Якс. — В порядочной деревне должна быть порядочная школа.
— Вы уж извольте туда, к сцене, — и секретарь взял Якса за рукав, — с нами, на почетном месте.
— Это зачем же? — испугался Якс. — Я ведь только любопытства ради пришел.
— Ну, ну, вы же агитировали, активно боролись, так что… — замялся секретарь. — Вы уж извольте. Освящать не будем, сами понимаете, но…
— Господь с вами, — отбивался Якс, — я вот тут со старушками, прихожанками моими, присяду.
Секретарь отстал, и Якс почувствовал к нему благодарность, но тут же рассердился. Чего они хотят от него? Агитировал, активно боролся — что за слова! Да еще с освящением поддел. Не будет освящения? Ну и ладно, пусть не будет, коли не хотят. И вере господней учить в этой школе он не будет, изгоняют эту веру из школы, это уже точно известно. Ну, вере можно и в церкви учить, к тому же ходить ему ближе, да то прискорбно, что в старой корчме, где даже пола не было и потолок жердями подпирали, он учил ребят, а здесь ему заказано. Только освятить школу ему никто запретить не сможет, охрану же не поставят, вот он и придет ночью, освятит, и никто знать про то не будет, только он и господь бог. Нет, нет, не из упрямства и не назло кому-то свершит он это освящение, но порядочная школа в порядочной деревне должна быть освящена. Чем провинились дети, которые будут тут учиться и играть на этом дворе, чтобы их лишать божьего благословения и защиты от злых сил и бед? Нет уж, милость и благодать у них никому не отобрать, нет!
Те, что приехали на машинах, говорили один за другим, потом последний из выступавших перерезал ленточку. На эстраде появился какой-то потешный человечек, он объявил художественную часть. Нестарая еще женщина с мощными и, несмотря на холод, обнаженными плечами сыграла на пианино, потом пел оперный дуэт, наконец лысый субъект прочитал «Песнь о флаге» и «Божья матерь военнопленных»[3]. Музыка, если она не была богослужебной, не трогала Якса, он весь отдался своим мыслям, и лишь голос декламатора, удивительно проникновенный, словно далекий колокольный звон, заставил его на время позабыть о том, как гнушаются здесь провидением; но тут же явилась богоматерь угнетенных, утешительница скорбящих, сама доброта несказанная и несокрушимая, даже здесь не дающая себя попрать, и Якса охватило необычное волнение, трепет, он задрожал, от холода, верно, и сентябрьского ненастья, и услышал собственный вздох — вздох облегчения и веры. Теперь ему было ясно, что он прав, что бог не обессудит его, если он придет ночью с кропилом, — не с булавой, не с мечом или другим орудием смуты, а с кропилом и молитвой о милости к тем, кои не ведают, что творят.
Потешный человечек смешил людей шутками, ему хлопали по-настоящему, а не из вежливости — как певцам. Ксендз Якс тоже хлопал и громко смеялся.
Потом люди стали расходиться по домам, но не все, некоторые, видимо предупрежденные заранее, собирались в коридоре вместе с гостями из города и артистами. В одном из классов ожидали накрытые столы, в окно виднелись бутылки с вином и множество тарелок. Якс прибавил шагу, ему вдруг пришло в голову, что сейчас снова появится малорослый секретарь и станет приглашать агитатора, который активно боролся, а раз боролся, стало быть, ему принадлежит эта честь…