Большой театр в Варшаве был убран тропической зеленью, цветами. Из старинных палаццо богатейших вельмож привезли чудные статуи и расставили в живых нишах, под навесами пальм. Зрительный зал каждый вечер сверху донизу наполнялся представителями лучшей варшавской публики, знатью, богатым купечеством, военными и чиновным людом. Даже "парадиз" теперь видел на своих скамьях людей, которые в обычную пору и не заглянули бы в театр, в оперу, как ни была хороша постоянная труппа этого сезона.
Между тем на время сейма и ради пребывания в Варшаве короля была приглашена на гастроли сама чаровница — Каталани. Александр ее очень любил и часто слушал за границей. Теперь артистка пела в его владениях и получала сказочной красоты букеты, корзины, ценные подарки; всякие знаки внимания оказывал любезный по-рыцарски король-император своей знаменитой "гостье".
В этот вечер шла "Страделла".
Голос артистки так чудно звучал, ее пение до того потрясало сердца, что даже эта придворная, сдержанная публика порою не выдерживала оков этикета и взрывы аплодисментов, крики "Bravo! Fora!"[23] вырывались из груди у всех раньше, чем Александр подавал из своей ложи знак благосклонным аплодисментом.
В одном из антрактов артистка была приглашена в ложу, и здесь Александр сам надел ей осыпанный бриллиантами медальон со своим портретом.
Едва артистка, растроганная приемом, вышла из аванложи, туда вошел Константин с графиней Жанеттой.
— Театральная фея уступила место самой богине Диане! — любезно встретил девушку Александр. — Прошу вас…
Они уселись. Константин, чтобы не мешать более интимной беседе, отошел на другой конец аванложи, где Михаил Павлович, окруженный небольшой группой придворных, восторгался оперой, труппой и в особенности — чудным голосом Каталани.
Кроме Новосильцева, Ланского, Остермана, Паскевича, Милорадовича, Орлова и Каподистрия с Нессельроде и Марченко, здесь были первейшие польские сановники и вельможи, начиная с графа Островского, Адама Чарторыйского и кончая князем Любецким, который умел ладить со всеми партиями и лицами…
Тут же был и граф Бронниц.
Константин огляделся, словно отыскивая еще кого-то, и увидел, что Зайончек сидит в ложе, на своем месте, даже в антракты не передвигаясь никуда до самого конца спектакля.
Легкий говор доносился сюда из зрительного зала. Группа в углу аванложи государя тоже оживленно болтала, и нельзя было расслышать, что говорили в своем углу Александр и его юная гостья, хотя последняя, зная досадную глухоту собеседника, вынуждена была довольно сильно подымать голос, при этом очень близко наклоняясь к правому уху, так как на левое он совершенно ничего не слышал.
Жанетта проделывала свой маневр как можно незаметней, зная, что государь досадует на свой недостаток и не любит явного обнаружения его.
Оживленный близостью привлекательной, кокетливой и умной девушки, Александр чувствовал себя очень хорошо, и скоро от оперы, от певиц и певцов разговор незаметно перешел на самое важное для девушки — на Константина.
Отношения его к ней прямо не разбирались в этом разговоре. Но недомолвки, намеки, сравнения, до которых была большая охотница и искусница Жанетта, помогали взаимному пониманию беседующих.
— Пение особенно влияет на души, переполненные симпатией! — между прочим заметил Александр. — Оттого, может быть, так тронуло вас пение дивы и так тонко чувствуете, переживаете вы ее все страдания и радости…
— Вы угадали, сир! — так же по-парижски слегка грассируя, как это было у Александра, ответила Жанетта. — Но нынче есть и еще другая причина. Как вы знаете, ваше величество, Филомела обожает луну и поет при ее лучах… Но не все знают, что она боготворит то солнце, которое дает свет и луне, и темной, печальной земле… Только когда это светило появляется на небесах, лучи его заставляют так сильно трепетать сердце скромной птички… Так вся она бывает поражена величием и красотой лучезарного бога, что смолкает и ждет вечера, когда скромная ее песнь к родственной солнцу луне служит выражением других, более затаенных и несбыточных ощущений и грез!
Аллегория была и сама по себе ясна. Но восторженный, хотя и мимолетно брошенный взгляд досказал и то, что не было договорено.
Легкая краска удовольствия покрыла бледные щеки Александра.
— Могу только жалеть, что Филомела в конце концов подруга вечернего светила, и желаю, чтобы его любовь разогнала тоску и грусть чудесной птички… Прямо должен сознаться — завидую брату Константину, что в его "милой старой Варшаве", как он ее часто называет, хранятся такие сокровища ума и поэзии… И грации, и музы — слиты вместе в одном очаровательном существе…