Тем временем привезли новый указ: приготовить конницу для нападения на вражеские обозы! Царь писал собственноручно: «Мы бы очень хотели, чтобы вы сами были с той конницей, но знаем о вашей болезни, а потому принуждать вас не можем. Следите за порядком и тишиной во всех ваших городах и сделайте необходимое, дабы люди не слушали неприятеля, если он ворвётся на Украину и начнёт распространять там свои универсалы!»
Прочитав письмо при всех старшинах, гетман смяк на подушках и начал диктовать Орлику:
— Спасайтесь, люди! Идёт на вас враг злой и вероломный... Зарывайте в землю хлеб, зарывайте глубоко своё добро, деньги, церковный скарб, потому что в ненависти к православной церкви никого и ничего не щадят лютеране-шведы!
Высохшие веки с тоненькими красными жилками закрывали слинявшие глаза, некогда очень красивые и яркие, — вот они на парсуне! При страшных словах содрогалось немощное тело.
И понеслись из церквей и монастырей по гетманщине молитвы, чтобы милосердный Бог помог скорее изгнать из русских земель супостата-шведа. Молились в каждой хате, а гетманские универсалы висели на церковных стенах, на монастырских воротах, на корчемных дверях. Грамотные читали до хрипоты, а желающих послушать собиралось всё больше и больше, хотя, кажется, не оставалось уже человека, который по нескольку раз не слушал страшного чтения. Перед универсалами думалось, что всё то, может, и враньё, будто бы гетман тянет ляшскую сторону, будто бы он сам тайный католик. Если бы католик, то уж лучшего времени ему не найти...
Часть вторая
1
ведское войско, несколькими колоннами придвинувшись к Днепру, вступало в город Могилёв. Впереди, в блеске сбруи и оружия, скакала Gard du corps du Roy[12] — лейб-гвардия. За нею топали сапогами пехотные полки, везли пушки. Очень долго двигались обозы с генеральским имуществом, с королевскою казною, офицерским скарбом, крытыми повозками интендантов, с шумными кёнигсбергскими купцами, торговцами, всякого рода маркитантами и маркитантками, менджунами. На многих повозках смеялись белозубые горластые женщины и размахивали чёрными ладошками ребятишки. В нескольких каретах проехали королевские любовницы, среди которых осмелилась улыбнуться лишь белошейная и белогрудая Тереза. Ещё дольше гнали табуны лошадей. Потом покрасовались медными и стальными доспехами драгуны в высоких меховых шапках. А замыкали колонну рейтары.
Король с пригорка, от перекосившейся корчмы, в окружении нескольких хмурых драбантов рассматривал армию, уверенный, что никто больше не видел её во всей полноте и силе. Армия, припоминал, создана ещё умом короля Густава-Адольфа. Теперь можно гордиться ею, как турецкий султан гордится своим гаремом. Показалось, что сравнение стоило бы передать камергеру Адлерфельду, он — premier gentil homme de la chambre[13] — человек молодой, очень образованный, или духовнику Нордбергу (хм-хм!), чтобы они записали в свои книги, — они подробно описывают поход. Однако их не было рядом.
На корчемном дворе перед драбантами сидели в сёдлах только двое молодых генералов — Лагеркрон и Спааре. Они засмеялись, увидев королевскую улыбку. Засмеялись и другие генералы, как раз проезжавшие мимо пригорка, засмеялись и офицеры. Солдаты, как природные суровые шведы, костяк полков, так и остальное воинство — и поляки, и саксонцы, и волохи, — тоже воспринимали отзвуки королевской улыбки.
— Vivat! Vivat![14] — раздалось тысячеголосое.
Радоваться было чему. Вместо болот и лесов, мокрых, сплошь зелёных, открылись зеленовато-жёлтые поля. Дороги потянулись песчаные, древние, глубоко врезанные в суховатую землю, будто канавы, и в них уже не проваливались окованные железом тяжёлые колёса, и не приходилось разрывать строй, чтобы солдаты вытаскивали застрявшую телегу. Правда, кое-где виднелось много поваленных деревьев. То московиты устраивали преграды. Высланные вперёд королевские отряды поджигают завалы или прокладывают обходные пути. Над дорогами, на возвышениях, — сёла. Взяв из драбантовых рук подзорную трубу и наведя её с корчемного двора на слепящую полосу воды, король удовлетворённо разводил тонкие губы; впрочем, от него, как и всегда, редко услышишь выразительное слово...
Вечером солдаты заполнили Могилёвскую фортецию, близлежащие сёла, хутора, каждое строение, уставив высоты возле монастырских дворов бесчисленными возами, конями, палатками, заняв Днепрово побережье до самого города Шклова. Везде заслышался рёв скота, запахло свежей кровью, дымом, жареным мясом, заслышались хлопские стоны, женский визг, детский плач, собачий лай, пьяные песни, крики торговцев — солдаты заслужили себе хорошую еду и развлечения: король приказал взять с города контрибуцию! В тот же вечер за Днепром взвились красные сполохи. Из высокого замка широкая вода казалась таинственной жидкостью, которая отделяет этот мир от иного, непонятного, невидимого, а потому и страшного.