Агент лениво перебирает пальцами по клавишам, играя гамму. Он пытается сесть на вращающийся табурет у рояля, но табурет сопротивляется. Из-под сиденья агент извлекает картонную коробку. На обложке наклейка с ее именем и телефоном зала Момпоу.
Беатрис открывает коробку. Разрозненные листы, отдельная папка. Ее фотография в купальнике и широкополой соломенной шляпе, сделанная много лет назад и, вероятно, украденная поляком из дома в Сольере.
– Это оно, – говорит Беатрис. – То, что мы так долго искали. Спасибо, спасибо вам. Я очень признательна. А теперь идите. Я останусь ненадолго. Когда буду уходить, запру за собой дверь. Вы не против?
Молодой человек нерешительно мнется. Он ей не доверяет? Беатрис протягивает ему руку, и после секундного колебания он ее пожимает.
– Еще раз спасибо. До свидания. Do widzenia. – Она смотрит, как он уходит.
Беатрис просматривает бумаги: распечатки мейлов, которыми они обменялись, ничего больше. Она открывает папку. Вероятно, это стихи, на польском, каждый на отдельном листе, пронумерованные от I и до LXXXIV.
Итак, вот что оставил ей Витольд, пианист, о былой славе которого скоро никто не вспомнит: не музыку, а какую-то рукопись. А вот место, где он жил, когда над ней трудился: унылая квартирка в безликом районе города, откуда он родом. Загадка. Впрочем, возможно, так он воображал себе монашескую келью, место, куда удалился от мира.
Она листает рукопись, ища свое имя среди сплетения согласных, и несколько раз оно ей попадается – не Беатрис, но Беатриче. Перед ней книга о Беатриче, сочиненная безвестным последователем Данте.
Она могла бы засунуть рукопись обратно под сиденье табурета, который увезут на распродажу. Или подложить в коробку со всякой всячиной в гостиной, и тогда рукопись закончит жизнь среди оберток от еды, апельсиновых корок и пенопласта где-нибудь на свалке в польском пригороде. Сделав это, она закрыла бы за собой дверь (до щелчка!), вызвала такси, добралась до аэропорта как раз к вечернему рейсу до Барселоны через Франкфурт и никогда больше не вспомнила бы ни о поляке, ни о его поэме, посвященной Беатриче.
А могла бы забрать стихи с собой в Барселону, заказать перевод и напечатать вручную на дорогущей тряпичной бумаге ограниченным тиражом в десять экземпляров, El libro de Beatrix de W.W.[17] Один экземпляр она отошлет в Берлин его дочери, чтобы та не думала, будто она, Беатрис/Беатриче, какая-то шлюха, а остальные уберет в шкаф, и сыновья обнаружат их там после ее смерти и поймут, на какие высоты, какие глубины страсти вдохновляла их мать даже в зрелом возрасте.
Как поступить? Забрать поэму с собой или оставить здесь, отринуть и забыть? Этот мужчина мертв. Его дочери все равно. Беатрис не перед кем отчитываться, кроме самой себя.
Надо бы почитать Данте. Ее образованность никогда не простиралась так далеко. Она знает его портрет, тот, знаменитый, но не стихи. Чертами лица он чем-то напоминает самого поляка. Такой же угрюмый.
«Ты бы почаще улыбался, – как-то сказала она поляку. – У тебя приятная улыбка. Люди смягчатся, если ты научишься им улыбаться».
Она и сама смягчается, теперь, когда у нее в руках его завещание. И пусть великие безнадежные страсти не ее стезя – такова уж ее конституция, – это не значит, что Беатрис не способна восхищаться величием страстей, бушующих в душах других. Приятно сознавать, что он ее не забыл, напротив, восславил в своих стихах. Его Беатриче. Должно быть, ему пришлось потрудиться. Даже по-испански подобрать рифму нелегко, а что уж говорить о польском!
Неплохо было бы побеседовать с его дочерью. По телефону та показалась ей холодной и безучастной, но, возможно, все дело в немецких конструкциях, проглядывающих через ее английский. Беатрис могла бы заглянуть в ее оживленный ресторан в Берлине. Привет, Ева, позвольте представиться. Я Беатрис, подруга вашего отца из Барселоны. Если у вас есть время и вы не нужны на кухне, может быть, присядете и поболтаем? Вы считаете меня одной из тех гарпий, что вцепляются когтями в знаменитостей и высасывают из них кровь. Вы ошибаетесь. Я не такая. Я не искала внимания вашего отца. Это он в меня влюбился. Я могла бы захлопнуть дверь у него перед носом, но я этого не сделала. Я обращалась с ним так мягко, как только возможно. Воспоминания, которые он сохранил обо мне, были по большей части счастливыми. А если не верите, вот, смотрите, эти стихи он посвятил мне.
Тикают часы. Сейчас три часа дня. Если она хочет сегодня спать в своей постели, ей следует поторопиться. С другой стороны, можно провести эту ночь в Варшаве, а вылететь утром. Переночевать в этой квартире, изучить окрестности, поесть настоящей польской еды (что бы это могло быть: кровяная колбаса, вареная картошка, квашеная капуста?) и улечься в постели покойного. Есть свои неудобства: ни электричества, ни постельного белья, но как-нибудь обойдется. Этот мужчина страдал из-за нее – более того, тосковал по ней, – поэтому незазорно пострадать немного ради него.