Между ног одной женщины. Ничего о родимом пятне. Ничего о собаке.
– Это все?
– Это все.
– А второе?
– Тут есть эпиграф: Per entro I miè disiri, che ti manavano ad amar lo bene[19]. Любовь, которую ты испытывал ко мне, привела тебя к добру. Это Данте на староитальянском. В стихотворении сказано: когда он был молодым щеголем, модником – вы понимаете? – ему нравилось смотреть на какую-то женщину, но он не мог иметь ее, не мог ею обладать. У нее голая шея, она крутит юбкой, как-то так. И все желания, мужские желания, поднимаются от его мужских органов, поднимаются по крови и… мне нужно уточнить слово по-испански, это медицинский термин – к его глазам. Он смотрит на нее – и глазами он обладает ею. Затем он идет в какое-то собрание, выбирает красивую девушку и использует ее в качестве… biombo, pantalla[20], но это неточно, что-то вроде экрана, или ширмы, а глазами пожирает далекую… далекую женщину, чье имя – Беатриче, la modesta[21] (он использует итальянское слово или испанское, это одно и то же). Скромность, говорит он, ее высшая добродетель, а еще благодать и доброта. Затем он говорит: мне не повезло, я опоздал, я жил слишком далеко от нее, у меня был только ее образ перед глазами, который, словно птица, трепещет в памяти. Эти стихотворение сложное, гораздо сложнее первого, над ним придется поработать.
– Спасибо. Сложное стихотворение, вы правы. Я тоже его не понимаю. Позвольте мне заплатить вам и немного подумать в тишине – подумать, хочу ли я, чтобы вы перевели сборник до конца.
Она отсчитывает купюры.
– Он называет ее Беатриче, – говорит синьора Вайз. – Это не вы. Это подруга поэта Данте.
– Верно, – соглашается Беатрис. – Беатриче из поэмы мертва много столетий. Я же еще жива. До свидания. Я дам вам знать, если решусь.
Они с синьорой Вайз обмениваются особой улыбкой, улыбкой соучастниц.
«Любовь, которую ты испытывал ко мне, привела тебя к добру». Ему следовало написать: «Любовь, которую я испытывал к тебе, привела меня к добру». Так будет яснее: разлученный с любимой, он преобразовал боль разлуки в намерение стать лучше.
Данте и Беатриче – он взял не тот миф. Ошибся. Она не Беатриче, она не святая.
А какой миф тут подошел бы? Орфей и Эвридика? Красавица и чудовище?
Она возвращается к первому стихотворению, которое запутало компьютерную программу, но не составило труда для синьоры Вайз. «Homera i Dantego Alighieri» определенно «Гомер и Данте», а «idealną różę» несомненно «идеальная роза». В таком случае «wcześniej między nogami jego pani osiągając idealną różę» – про обретение розы, про достижение идентичности через сексуальную любовь; но искать ее между ног? Какая вульгарность! Неудивительно, что, дойдя до этого места, синьора Вайз запнулась. Вероятно, задумалась: «Во что я ввязываюсь? Наверняка дальше будет хуже».
Сначала пани Яблонская, затем его дочь в Берлине – а теперь синьора Вайз. Круг ширится. Когда пани Яблонская отложила рукопись для таинственной испанки, она, вероятно, успела украдкой прочесть несколько строк и была потрясена вопиющей откровенностью на самой первой странице. И Ева, хоть и не признается, наверняка это видела. Стоит ли удивляться ее презрительному тону! Как унизительно и досадно!
Она, Беатрис, родом из культурной семьи. Ее дед по отцовской линии, будучи студентом университета в Саламанке, видел, как книги сжигали публично, и никогда об этом не забывал. «Настоящее варварство», – говорил он. Впоследствии дед стал профессором права и собрал внушительную библиотеку, перешедшую по наследству ее дяде Федериго. «Сжигание книг – прелюдия к сжиганию людей» – это дедово высказывание было частью семейного фольклора. Дед умер, когда Беатрис было пять лет; она помнит только крепкого старика с колючей бородой и его трость с набалдашником из слоновой кости.
Сжигать письма не то же самое, что сжигать людей. Каждый день люди жгут старые письма. Жгут, потому что в них нет ничего важного или потому что испытывают смущение, читая, к примеру, послания от тех, в кого были влюблены в детстве. Более или менее то же самое верно и для дневников. Однако восемьдесят четыре стихотворения поляка – не письма, если только в некоем особенном смысле, и не дневник – и снова лишь в некотором, неочевидном смысле. Это рукопись, а значит, зародыш книги. Сжигание стихов больше похоже на сжигание книг, чем на сжигание старых писем. Можно ли считать сжигание стихов актом варварства, прелюдией к сжиганию людей?
19
«На путях моих, руководимый помыслом о благе, взыскуемом превыше всех других…» (Данте. Чистилище. Песнь 31. Перев. М. Лозинского).