«Говорить научилась», — подумал про себя Кайо, но промолчал. Он выложил перед дочерью домашние подарки — оленьи языки, сушеное мясо, прэрэм,[24] положил ей в карман пальто деньги.
— Спасибо, папочка! — Маюнна поцеловала отца, оставив на обветренной коричневой щеке след губной помады.
По пути к автобусной стоянке Кайо тщательно оттер губную помаду. Где-то в глубине, на самом дне памяти нащупал заветное, почти что забытое — когда-то, лет двадцать с лишком назад, его так же поцеловали у древней стены Петропавловской крепости, на крохотном пятачке живой земли, не закрытой камнем. Справа тянул свою широкую спину Дворцовый мост, слева выгнулся Кировский. Сиял всеми окнами Зимний дворец, а чуть справа блестел золотой купол Исаакиевского собора… Крепко это врезалось в память.
Кайо огляделся, словно кто-то мог подслушать его мысли. Каждый раз ему неловко, даже стыдно перед Иунэут за эти воспоминания.
Кайо поднял голову, чтобы взглянуть на жену. Кто знает? А вдруг телепатия, о которой так много пишут в последнее время, действительно существует? Но Иунэут как будто ничего не заметила. В ярангу вошли летчики.
— Это мы, Павел Григорьевич, — громко произнес командир вертолета Шаронов. — Принимай гостей!
Он положил перед Кайо связку газет и журналов.
— Письмо схватил — и бежать скорей. Ну, что пишет Маюнна? — спросил Василий Васильевич, садясь на ящик из-под галет.
— Замуж собирается и приглашает на свадьбу, — с сияющим лицом сообщила Иунэут. — Такая у нас радость.
— По лицу вашего мужа не скажешь, что он в восторге, — с легкой укоризной заметил Василий Васильевич.
— Да нет, — смущенно и виновато пробормотал Кайо. — Я тоже, я тоже… радуюсь. Но это так вдруг.
— Ну, друг мой, жизнь полна неожиданностей, — веско произнес Василий Васильевич. Он любил всякого рода афоризмы и регулярно пополнял их запас из одного толстого литературно-художественного журнала, где они время от времени печатались.
Летчики уселись вокруг низкого столика, и Иунэут протянула Василию Васильевичу бутылку:
— Откройте, пожалуйста.
— Верочка, вы же знаете, что нам нельзя!
— Но ради такого случая!
— Все правильно, но закон есть закон, — твердо сказал Василий Васильевич. — Даже когда у друга радость.
— Но хотя бы откройте, — попросила хозяйка.
— Это можно. — Василий Васильевич вытащил складной нож, оттянул крепким ногтем штопор и открыл бутылку.
Иунэут разлила вино по стаканам.
— За радость в нашей семье, — торжественно произнесла она и выжидательно посмотрела на летчиков.
— Ну, ребята, — сказал Василий Васильевич, обращаясь к своим товарищам, — только лизнуть! Не глотать!
Вино было холодное, терпкое. Кайо не любил сухого вина, но Иунэут считала его полезным, скорее всего она вычитала об этом в каком-нибудь журнале.
— Павел Григорьевич, а когда свадьба? — спросил Василий Васильевич.
— Первого июля хотят справить, — опередила мужа Иунэут, заглянув в письмо.
— Постараемся в это время быть в Улаке, — сказал Василий Васильевич. — Ну, большого счастья вашим молодым, а нам, как поется в песне, пора в путь-дорогу.
Кайо пошел провожать летчиков.
Иунэут поймала его взгляд и долго с тревогой смотрела вслед.
Почему он так воспринял новость? Рано или поздно это должно было случиться. Да, он любит Маюнну так, что порой Иунэут неловко за мужа. Другие отцы мечтают о сыновьях, а Кайо всегда хотел только дочь. Может быть, потому, что с малых лет он остался один? Когда родилась Маюнна, Иунэут забот не знала с ней. Кайо пестовал малышку лучше всякой няньки.
Один оленевод всерьез объяснил это тем, что Кайо стал таким в Ленинграде. Но Иунэут понимала, что это не совсем так… Да, Кайо много знал, но своими знаниями никогда ни перед кем не кичился и не ставил в тупик приезжих лекторов, как-это любил делать Дима Гэманто, обладатель трехтомного энциклопедического словаря. Наверное, Кайо такой, потому что он любит и Маюнну, и Иунэут. Она это твердо знала, хотя Кайо ни разу не сказал этого слова — любовь. Иунэут и припомнить не может, чтобы он когда-нибудь сказал: я тебя люблю. Это было и смешно и неправдоподобно, как в кино. Да, по правде говоря, в чукотском языке как отдельное слово «любовь» не существует. А употреблять чужое слово и смешно и глупо: все равно что брать чужую одежду для того, чтобы понравиться. А вот Алексей, наверное, говорил эти слова Маюнне. Ему можно — он русский…
Иунэут убирала посуду, и в мечтах уже видела свадьбу. Маюнна идет по улице Улака, мимо новых домов. Она в длинном белом платье, на голове фата, в руках букет цветов. Словом, как на журнальной картинке. В июле можно набрать цветов в тундре. А с ней рядом… А кто рядом? Ни Кайр, ни Иунэут не видели его никогда. Даже мысленно невозможно его представить. Иунэут поставила обратно чашки на столик и достала письмо.