– Это гнусно, – сказала Уиллоу, прекрасно понимая, что она имеет в виду. – Что-то вроде коллективного ослепления восхитительно волнующим гневом.
– Не оттого ли это происходит, что они воображают себе самое худшее? – спокойно вставил Том. – Они боятся за собственных детей и помнят собственную детскую беспомощность. Не нужно обладать большим воображением, чтобы домыслить остальное. Разве не в этом дело?
– Частично, – сказала Эмма, над которой так издевался старший брат, что воспоминания о полной детской беспомощности были для нее животрепещущими. – Но не кажется ли вам, что в этом присутствует и элемент… не столько Schadenfreude, [6] потому что на самом деле они не радуются несчастью других людей, сколько облегчения: если это случилось с чьим-то ребенком, то меньше вероятности, что случится с моим?
– Ты очень снисходительна. – Тон Уиллоу ясно свидетельствовал, что в данный момент она не слишком высоко ставит снисходительность. – Нет, я согласна с Триш, я думаю, что людям это нравится. И это отвратительно. А какого ты мнения о няне, Триш? Ты должна ее знать.
– Уилл, – одернул ее Том.
– Мне интересно, – сказала его жена, улыбаясь Триш. – Но, если хочешь, мы можем поговорить о чем-нибудь другом.
– Честно говоря, сейчас я не способна думать ни о чем другом.
Уиллоу одарила мужа победоносной улыбкой:
– Няню я знаю плохо. Но знаю, что Шарлота ее любила, и мне она тоже вполне понравилась, когда я познакомилась с ней вчера. Не могу себе представить, что она виновна. Просто не могу.
– А где вообще ее нашла Антония? По рекомендации, по рекламе, как?
– Кажется, через «Помощников Холланд-парка».
– Но там работают квалифицированные няни, – с удивлением заметила Уиллоу. – Одно из немногих агентств, которое проверяет сведения о девушках: в полиции, медицинских учреждениях и так далее. Именно поэтому я обращаюсь к ним, когда миссис Рашэм берет отпуск. Знаете, меня всегда поражало, что воспитательницы в детских садах должны получить лицензию, прежде чем им доверят детей, а насчет нянь никаких правил не существует.
– Правда? – удивилась Эмма, кладя нож и вилку. – Это кажется просто невероятным.
– Именно! Любая может заявить, что прошла специальную подготовку, и некоторые агентства не проверяют даже этого, не говоря уже о рекомендациях и возможных неладах с законом. Они должны…
Она умолкла, увидев, как медленно, тихо приоткрывается дверь в столовую. Кивнув Тому и не обращая на дверь внимания, она громко заговорила про отдых на озерах в Финляндии, который они запланировали на этот год.
Триш в ожидании смотрела на дверь. Когда она открылась полностью, на пороге возникла шестилетняя Люсинда Уорт, облаченная в длинную и девственно белоснежную ночную рубашку с голубой клетчатой отделкой. Тонкий хлопок был идеально отглажен, а золотисто-каштановые волосы явно только что расчесаны. На ногах девочки красовались голубые бархатные шлепанцы. И несмотря на то, что во рту Люсинда держала большой палец, выглядела она ответственной, уверенной в себе и готовой принять активное участие в беседе.
– Что такое? – насколько мог сурово поинтересовался Том. Люсинда вынула изо рта палец и улыбнулась отцу, отсутствие переднего зуба определенно добавляло девочке шарма.
– Мне приснился страшный сон, – сказала она, проскользнув к стулу Эммы. – Здравствуйте.
– Здравствуй, – ответила своей крестнице Эмма, даже не пытаясь скрыть ни своей радости, ни нежности. – И почему это вы не в постели, мадам?
– Мне приснился страшный сон, – медленно и отчетливо повторила Люсинда, словно разговаривая с иностранцем или умственно отсталым. А потом произнесла по буквам. Удивленная Триш невольно вспомнила Шарлотту и тот вечер, когда та вот так же явилась в разгар ужина. Люсинда была всего на два года старше, а казалось, что лет на десять – настолько уверенной и вполне способной о себе позаботиться она выглядела. Этот контраст причинил Триш новую боль.
– И что? – спросила Эмма.
– А то, что я хочу вам об этом рассказать, – ответила Люсинда, прижимаясь к Эмме и одаривая блаженным взглядом родителей, которые с трудом сдерживали смех.
– В самом деле? – сказал ее отец. – Только, прежде чем начать, поздоровайся с Триш Макгуайр.
– Добрый вечер, Триш, – послушно произнесла Люсинда.
– Добрый вечер, – ответила та, еще не понимая, забавляет ее не по годам бойкое поведение девочки или раздражает. Было совершенно ясно, что все в этом доме крутится вокруг нее.
– Так, – сказал Том, – и про что же был твой страшный сон?
– Меня преследовали какие-то люди, – с готовностью ответила Люсинда и задумалась, соображая, что сказать дальше. – И я никак не могла от них убежать. А потом там был высоченный кран, и единственным способом спастись был прыжок вниз. Но я проснулась раньше, чем упала с кровати.
– Ах вот так – спастись? И ты настолько перепугалась, что причесала волосы и сменила ночную рубашку, не так ли? – сказала Уиллоу, которой не удалось скрыть, как радует ее развитая речь дочери.
Люсинда снова замолчала, размышляя, а Триш подумала о том, как повезло девочке, что она может столь непринужденно и доверчиво вести себя с родителями. И снова контраст между жизнью Люсинды и Шарлотты причинил ей боль.
– Нет, – наконец продолжила Люсинда, – но я знала, что у вас гости, и подумала, что будет невежливо выйти к ним неопрятной, поэтому и переоделась.
– Лулу, перестань морочить нам голову, – с напускной суровостью приказал Том. – Нам очень приятно тебя видеть, хоть ты и должна уже крепко спать, но я бы предпочел, чтобы ты просто спустилась вниз и сказала, что хочешь к нам присоединиться, а не рассказывала о сне, которого вовсе и не было.
– Нет, был, – заявила Люсинда, забираясь к Эмме на колени и угощаясь оливкой с ее тарелки.
– Но только не сегодня, верно? – уточнила Эмма. Люсинда признала это и, заправив за ухо прядь блестящих волос, добавила:
– Расти говорит, что почти всем снятся сны про погони, и неправда, что если упадешь на пол, то сразу же проснешься.
Уиллоу нахмурилась:
– Кто тебе сказал такое?
– Девочка в школе. Поэтому я спросила у Расти. Она знает все, – сказала Люсинда, глядя на мать из-под длинных темных ресниц.
Триш подумала, что она, должно быть, ожидает резкой реакции, но Уиллоу лишь спросила:
– Ты задаешь миссис Рашэм много вопросов?
– Да, – нетерпеливо ответила Люсинда. – Я же сказала, Расти знает все.
– Очень многое, – согласился Том, – но далеко не все. И твоя мать много знает, да и я тоже.
– Да. – Люсинда забраковала взятую с тарелки Эммы оливку и выбрала новую. – Но это же совсем другое.
– Люсинда, – внезапно заговорила Триш, – а во всех твоих страшных снах за тобой гонятся люди?
– Ой, нет! Иногда это собаки, иногда там большой гараж, в нем много машин и человек в униформе, и я там теряюсь. А иногда я не знаю, что это такое, мне просто страшно.
– А тебе когда-нибудь казалось, что в твоей комнате кто-то есть? Когда ты просыпаешься, я имею в виду?
Триш сознавала, что Уиллоу начинает беспокоиться, но Люсинда была просто счастлива поговорить о своих страхах с новым и заинтересованным слушателем.
– Теперь уже нет. Когда я была маленькая, я думала, что в комнате эти собаки. Поэтому я включала ночник, чтобы убедиться, что их нет.
Позднее, когда Том все-таки уговорил дочь покинуть их компанию, Триш сказала:
– Уиллоу, извини, что я затеяла эти расспросы. Я не хотела напугать Люсинду или расстроить тебя.
– О, не беспокойся за нее, но что ты хотела выяснить?
– Просто когда я в последний раз видела Шарлотту, она рассказала мне о страшном сне про чудовище, которого она боялась. Я не слишком серьезно к этому отнеслась. А теперь, после всего случившегося, меня мучит вопрос, были ли ее страхи только ночными кошмарами? – Она нахмурилась. – Просто мне хотелось убедиться, что это типично для ее возраста. Собаки Люсинды очень похожи на то чудовище. Сколько ей было, когда они ей снились?