— А куда? Лавочку откроешь?
— Уеду отсюда.
— Куда уедешь? Черт возьми, да что с тобой?
— В Палестину.
— Ну, счастливого пути! — усмехнулся Азриэл. — Праматери Рахили привет передавай.
— Папа, я не шучу.
— Ты что, каких-то речей наслушался или брошюру Пинскера[100] прочитал?
— Все гораздо серьезней, чем ты думаешь.
— Что серьезней, чего ты мне голову дуришь? Или выкладывай все по порядку, или вообще хватит об этом. Я не могу из тебя каждое слово тянуть.
— Почему ты сегодня такой злой?
— Не твое дело! Мне поспать надо хоть пару часов. Даже лошадь без отдыха пахать не может.
— Папа, лучше я тебе завтра все расскажу.
— Нет уж, давай сегодня. Только покороче. Ну, я слушаю! Куда ты ехать собрался, какая муха тебя укусила?
— Я этого не выдержу…
— Чего не выдержишь? Что опять язык проглотил?
— Антисемитизма этого. Ты не знаешь, через что я в гимназии прошел, я тебе никогда не рассказывал, смысла не было. Но теперь скажу. Мне там проходу не давали, все, учителя, ученики. Сто раз на дню, если не тысячу, напоминали, что я еврей. Ты экстерном учился, а я в гимназию каждый день ходил. Меня там даже били, и не раз. Но теперь такое случилось…
— Что случилось?
— Еще с двумя студентами к Лудсу пошли. Сидим за столиком, никого не трогаем, вдруг двое заходят и начинают к нам цепляться, оскорблять. А потом один сорвал с меня фуражку и швырнул на пол. Я его на дуэль вызвал, а он ответил, что от жидов вызов не принимает. И ударил меня…
— А ты почему его не ударил? Вас же трое было.
— Он меня выше на голову. А те двое испугались. Над нами все кафе смеялось, кто-то в мою фуражку еще и воды налил. Так что я и фуражку потерял, и честь. Нет, папа, я так больше не могу! Лучше умереть, чем так жить.
— Мы две тысячи лет так жили.
— Вот и хватит. С меня довольно. Тот, кому в шапку воду льют, а он молчит — червь, а не человек.
Азриэл почувствовал жар в груди.
— Ты прав. Но Палестина — не выход.
— А где выход? Я все обдумал. Если не уехать, то мне только застрелиться остается. Сперва его застрелить, а потом самому. Хотя я его не узнаю, если встречу. Такой удар получил, что всю жизнь не оправиться.
— Когда это было?
— Вчера.
— Вчера? А что же твои товарищи?
— Сидели тихо, глаза поднять боялись. Евреи — это не люди. Сам знаешь, папа, такая жизнь нас кастрировала.
Азриэл не ответил. Вышел в коридор, постоял в темноте.
7
Через несколько минут он вернулся в комнату.
— А что конкретно ты собираешься делать? Турки не лучше поляков или русских. Не давай кому попало забивать тебе голову.
— Я знаю, папа. Но это наша страна. Наша земля.
— Почему она наша? Потому что евреи жили там две тысячи лет назад? Знаешь, как все народы перемешались за это время, сколько народов вообще исчезло? Если перекраивать карту мира, исходя из того, что было две тысячи лет назад, три четверти человечества должны переселиться. И с чего ты взял, что мы действительно происходим от тех самых израильтян? Откуда у меня светлые волосы и голубые глаза? Древние евреи были черноволосые.
— Откуда ты знаешь? И потом я-то как раз черноволосый. Но я не собираюсь копаться в генеалогии.
— Что ты будешь там делать? Болота осушать, чтобы малярию подхватить? Для этого гимназию закончил?
— Папа, я здесь не останусь. Ненавижу этот город. Не хочу ходить по улицам, где кто-нибудь может указать на меня пальцем: вон тот, кто получил пощечину.
— Там тоже кто-нибудь может тебя ударить, турок или араб.
— Там я смогу ответить.
— Ответишь, и тебе ответят. Никто тебе ничего не гарантирует. Евреев бьют две тысячи лет. И в нашей стране нас тоже били. Вавилоняне, греки, римляне. Польшу тоже разорвали на части.
— Поляки у себя дома. Они ведут нормальную жизнь.
— Ты можешь стать поляком или даже русским. — Азриэл тут же увидел неправду своих слов.
— По-твоему, это выход?
— Нет, но… Если что-то менять в жизни, стоит сперва подумать, а не кидаться сразу начать все с нуля. Ты можешь в Европу поехать учиться. Там евреев не бьют.
— Бьют, бьют. Я читаю «Израэлит». «Der Jude ist unser Unglück»[101] — главный лозунг везде, в Пруссии, Австрии, Венгрии. Я не могу принять веру тех, кто меня бьет.
— А какая у тебя вера? Во что верим мы, современные евреи? Что вообще в нас осталось еврейского? Ладно, пойду-ка я спать. Завтра у меня тяжелый день. Тут вопрос только в том, кого как назвать. Я не радикал, но национализм — это нелепость. Чем пруссак отличается от австрийца? Или датчанин от норвежца? Из-за чего мелкие немецкие княжества сотни лет воевали друг с другом? Чистое безумие.
100
Леон (Лев Семенович) Пинскер (1821–1891) — общественный деятель, в 1882 г. издал в Берлине брошюру «Автоэмансипация», в которой доказывал, что еврейскому народу необходима собственная территория. Позже пришел к выводу, что этой территорией должна стать Палестина.