Сатирическому изображению мещанства посвящен и роман «Туман» (1966). Роману «Голубятня» (1972) автор придал форму записок героя, которого он шутливо именует «гуманистом послевоенной формации». Роман направлен против югославского варианта «победоносиковых» с их бюрократическим ражем, фразерством, административными восторгами, с увлечением чисто внешней стороной технического прогресса. Кроме того, здесь, как и в романе «Потрясение» (1971), звучит новая для Зупанчича нота — обращение к социально-психологическим проблемам современной городской жизни. Писатель озабочен тем, что многие вчерашние сельские жители, перебирающиеся на постоянное жительство в город, теряют внутреннюю духовную опору и, воспринимая внешние стороны урбанизации, становятся жертвами морального отчуждения, а в результате — добычей все той же ненавистной Зупанчичу мещанской потребительской психологии.
Значительное место в творческой биографии писателя занимает небольшой по объему роман «Набат» (1970). Речь в нем идет о школьных годах мальчика из рабочей семьи, прошедших в югославском провинциальном городке в тридцатые годы.
Последний по времени написания роман Зупанчича, вышедший в 1974 году, носит символическое название «Гора». Действие его происходит в Любляне в наши дни. Эта книга перекликается с первым романом автора «Поминок». Прежде всего потому, что нравственные категории военных лет служат критерием поступков героя и его окружения. Гора всевозможных недоразумений встает между Петром Добротой и его любимой, мешает их счастью. Автор настойчиво исследует причины, ведущие к духовной разобщенности людей, и приходит к выводу: «мещанские принципы — иметь, приобретать, располагать — должны уступить место гуманистическим — давать, дарить, жертвовать».
Бено Зупанчич — один из тех художников современной Югославии, которые не сторонятся острых общественных проблем и почти всегда решают их на материале сегодняшнего дня. Такие писатели пользуются уважением, их книги вызывают интерес и часто переиздаются. «Гражданская проза Бено Зупанчича излучает веру в то, что борьба за новую этику — ответственнейшая и первоочередная задача художника»[4], — пишет Франц Задравец в послесловии к новому люблянскому изданий романа «Поминки». Творчество Зупанчича питается идеями социалистического гуманизма — в этом его ценность, в этом залог активной общественной позиции писателя. Ибо, как сказал сам Зупанчич в одной из своих публицистических статей, смысл существования литературы в том, чтобы любить, ненавидеть, воевать за человека, за его права, за его правду и чувствовать радость от того, что тело его, и дух, и все его огромное существо приходят в волнение, когда мы говорим ему о человечности.
Наталия Вагапова
Бено Зупанчич
ПОМИНКИ
Картины прошлого проплывали передо мной, как цветные витражи какого-нибудь собора. Там и сям мелькали кровавые пятна, обведенные свинцовой траурной каймой. Бремя подлинной вины я нес один, а то, в чем меня обвиняли, мне было безразлично. Меня ничуть не тронула снисходительность высокого суда. Причин для нее, правда, было немного. Тем не менее адвокат держался великолепно. Председательствующий, седой полковник, был родом из Болоньи. Полковники бывают обычно в годах, этот же находился в том возрасте, когда человеческое самолюбие достигает невероятных масштабов — если только к тому времени не выдыхается окончательно. Не удостоив взглядом своих коллег, сидевших за судейским столом, он пригладил волосы на висках, и грудь его словно сама собой выпятилась. И даже те, кто сидел в дальнем конце зала, смогли разглядеть его многочисленные ордена. Чтобы не думать о себе, я стал думать о нем. Слова адвоката «вечная, непобедимая империя не может и не должна опасаться испорченного юнца, сбитого с толку противниками порядка и справедливости» должны были казаться ему напыщенными, ненатуральными, хотя и звучали неожиданно приятно. Они подливали масла в огонь преданности к «славному отечеству, его тысячелетним культурным традициям, его бесчисленным победам и блестящему будущему». На него они возлагали свои надежды, как возлагали на него свои надежды мы. В понятии «отечество» словно растворялась ценность каждой отдельной человеческой жизни. Прошлую ночь полковник спал, наверно, с какой-нибудь молоденькой третьеразрядной певичкой. Сейчас он был не на шутку удивлен. Глаза его так и говорили: «И кто только заплатил этому паршивому триестинцу, возносящему столь неумеренную хвалу нам, «ветеранам четырех войн, знаменосцам победных боевых знамен, изорванных в абиссинских сражениях, запыленных в битве за Мадрид, выгоревших в греческих атаках?» И в самом деле, вероятно, думал он, на таком фоне смешно было бы принимать всерьез желторотого обвиняемого, не проявляющего ни малейших признаков сообразительности. Полковник, конечно, не мог догадаться, что адвоката нанял отец Сверчка, галантерейщик. И потому, признав про себя, что еще никогда в жизни не слышал столь беспардонной лести, столь изощренной лжи, он решил голосовать за смягчение наказания — за двадцать пять лет тюремного заключения.