На улице трещал мороз, но в гостиной Босвелла было тепло от огня в камине и очень уютно. Ставни и тяжелые бархатные гардины защищали от сквозняков, и его кресло стояло в идеальном месте. Ему стоило только позвонить в звонок — и экономка приносила все, чего он хотел: тарелку с сыром или ветчиной, бутылку портвейна или даже плед, который он набрасывал на колени. Экономка обычно нагревала его постель горячими кирпичами, прежде чем он ложился в нее, и вывешивала его ночную рубашку у огня. Когда он просыпался по утрам, его всегда ждал поднос с чаем, огонь уже горел, и вода для утреннего умывания была подогрета.
«Сегодня ночью в Ньюгейте наверняка адский холод», — подумал Босвелл, и мысль о том, что Мэри спит, свернувшись калачиком на соломе, показалась ему невыносимой. И все же она никогда не жаловалась на неудобства, более того, выражала благодарность по поводу того, что ее избавили от общей камеры. И только когда Мэри вспоминала родной Корнуолл, Босвелл видел в ее глазах жгучее желание вдохнуть свежий воздух, увидеть величие бурного моря и простор вересковых пустошей.
Его поездка в Корнуолл прояснила для него некоторые черты Мэри. Сначала Босвелл счел это место сырым и унылым, а некоторые районы показались ему более нищими, чем в Лондоне. Но когда вышло солнце и осветило красочный пейзаж, он понял, что ошибался.
Крошечные рыбацкие деревеньки надежно спрятались под утесами, и это явно свидетельствовало о цепкости их обитателей, которые ловили рыбу, спускались в шахты и занимались сельским хозяйством. Корнуолльцы, какими бы бедными они ни были, не заискивали перед зажиточными землевладельцами. Все то время, что Джеймс пробыл там, он ощущал, что у простого народа достаточно силы и храбрости, чтобы восстать и забрать то, что принадлежало ему по праву, если бы он так решил. Мэри до мозга костей была такой же, как все корнуолльцы, — крепкой и дикой, как необъезженная лошадь, цепкой, как растения в горных озерах, и часто такой же загадочной, как глубина этих озер.
Но на прошлой неделе Босвеллу показалось, что Мэри начала сдавать, так как была не в состоянии выдержать новые испытания, после всего что она вынесла с такой стойкостью. Он боялся, что подавленное состояние Мэри может сделать ее уязвимой для инфекции, так как у нее уже не останется сил бороться.
Возможно, вначале, взявшись за ее защиту, Босвелл искал славы, но сейчас он, безусловно, об этом уже не заботился. Он так хотел увезти Мэри из этого ужасного места и увидеть, как она расцветет благодаря хорошей еде, красивой одежде и свободе.
Недавно один из друзей насмешливо спросил его: неужели в Лондоне недостаточно проституток, чтобы удовлетворить его, раз ему приходится спасать заключенную? Когда-то Босвелл, может быть, и посмеялся бы над таким замечанием, и в прошлом его конечной целью действительно было бы переспать с женщиной, как только она окажется на свободе. Но Мэри затронула в нем глубоко скрытые чувства, которые не имели ничего общего с плотским желанием. И ему было больно, что его друзья не понимали этого.
Босвелл полагал, что, освободив Мэри, он сможет загладить свое небрежное обращение с женщинами, свойственное ему в прошлом. Он по-настоящему любил свою жену Маргарет, но не уделял ей должного внимания и множество раз изменял ей. С каким количеством шлюх и горничных он переспал и сколько невинных девушек обесчестил! Его нельзя было обвинить в черствости, потому что многие из них действительно пленили его сердце. Но он вел себя как бабочка, порхающая с цветка на цветок, и исчезал, когда страсть остывала.
Но Босвелл знал, что он не потеряет интереса к Мэри: первый раз в жизни он собирался довести дело до конца, чего бы это ему ни стоило. Он хотел не только добиться помилования для нее и ее друзей, он намеревался помочь Мэри обрести спокойную жизнь и достаток.
Босвелл допил остатки бренди и потянулся к графину, чтобы налить себе еще. Сейчас было не лучшее время для того, чтобы просить за Мэри. В последние три года повсюду в стране вспыхивали беспорядки. У бедных были все основания чувствовать озлобленность, потому что Акт об ограждении общинных земель согнал многих из них с земли в города, а ремесленники убеждались, что их умения больше не востребованы, так как на их место приходили машины. Они заявляли о своем возмущении стихийными восстаниями, и государство начало опасаться таких людей, как Томас Пейн[17], который разжигал недовольство, основываясь на убеждении, что нужно упразднить монархию и поднять рабочий класс, передав власть в его руки.
17
Томас Пейн (1737–1809) — просветитель радикального направления, отстаивал идею суверенитета народа и его права на революционное восстание. (