Указанные отличия в организации простейшего племени и современного общества заслуживают самого пристального внимания. В каком же смысле мы тогда говорим о непрерывности законодательной власти Королевы в Парламенте, сохраняющейся при смене законодателей и базирующейся на неком фундаментальном и всеми признаваемом правиле или правилах? Ясно, что всеобщее признание в данном случае будет сложным явлением, в некотором смысле разделенным между официальными лицами и простыми гражданами, которые вносят свой вклад в него и тем самым в существование правовой системы различным образом. Можно сказать, что официальные лица эксплицитно признают эти фундаментальные правила, наделяющие законодательной властью: законодатели делают это, принимая законы в соответствии с правилами, которые дают им соответствующие полномочия; суды — идентифицируя в качестве подлежащих применению законов решения тех, кто вправе создавать законы, а эксперты — помогая обычным гражданам указаниями на принятые таким образом законы. Простой гражданин в основном выражает принятие этих правил посредством согласия с результатами действий официальных лиц. Он придерживается закона, принятого и идентифицированного таким образом, выдвигая требования, и пользуясь правами, которые закон ему предоставляет. Однако он может почти ничего не знать о происхождении этого закона и самих законодателях: некоторые могут вообще ничего не знать о законах кроме того, что это «закон». Закон запрещает определенные действия, которые рядовые граждане могли бы желать совершить, и они знают, что могут быть арестованы полицейским и посажены в тюрьму по решению суда, если не будут повиноваться закону. Сильной стороной доктрины, которая настаивает на том, что в основании правовой системы лежит обычное повиновение приказам, подкрепленным угрозами, является то, что она заставляет нас думать реалистично об этом относительно пассивном аспекте сложного феномена, который мы называем существованием правовой системы. Но слабой стороной этой доктрины является то, что в результате она затемняет или искажает другой относительно активный аспект, который виден в основном, хотя и не исключительно, в законодательной практике, идентификации законов и в их применении официальными лицами и экспертами. Оба эти аспекта следует иметь в виду, если мы желаем понять этот сложный социальный феномен таким, как он есть на самом деле [29].
2. ПОСТОЯНСТВО ПРАВА
В 1944 г. в Англии была осуждена женщина, обвиненная в предсказании будущего в нарушение Акта о колдовстве 1735 г.[16] Это всего лишь живописный пример известного правового феномена: статут, принятый столетия назад, может быть правом и поныне. И это постоянство права, как бы оно ни было нам знакомым, не может быть объяснено в понятиях простой схемы, согласно которой законы являются приказами, отдаваемыми лицом, которому повинуются по привычке. В этом случае мы сталкиваемся с обратной стороной проблемы непрерывности законодательной власти, о которой только что шла речь. Ранее мы спрашивали, как, основываясь на простой схеме привычки повиновения, можно утверждать, что первый же закон, изданный наследником предыдущего законодателя, уже является законом до того, как сформировалась привычка повиноваться именно ему? Теперь нас интересует следующий вопрос: как может закон, изданный законодателем много лет назад, по- прежнему оставаться законом в обществе, которое уже давно не повинуется ему по привычке? Как и в первом случае, никакой проблемы не возникнет, если речь идет о времени жизни самого законодателя. Это предположение, как кажется, прекрасно объясняет, почему Акт о колдовстве был законом в Англии, но не был бы во Франции, даже если бы его положения распространялись и на французских граждан, предсказывающих будущее во Франции, хотя, конечно, мог бы применяться к тем французам, которым случилось предстать перед английским судом. Простым объяснением будет утверждение, что в Англии в то время привычно повиновались тому, кто издал этот акт, в то время как во Франции — нет. Поэтому он был законом в Англии, но не во Франции.
Однако мы не можем ограничивать законы временем жизни их авторов, ведь наша задача состоит в том, чтобы объяснить то обстоятельство, что законы способны пережить своих создателей и тех, кто по привычке им повиновался. Почему Акт о колдовстве для Англии все еще закон, в то время как он не был законом для французов во время его принятия? Очевидно, даже с очень большой натяжкой невозможно сказать, что в наши дни англичане по привычке повинуются Георгу II и его Парламенту. В этом отношении современная Англия и тогдашняя Франция похожи: они не повинуются и не повиновались создателю закона. Акт о колдовстве мог бы быть единственным актом, сохранившимся с тех пор, и все-таки он и ныне был бы законом в Англии. Ответ на вопрос: «Почему это все еще закон?» — в принципе тот же, что и ответ на наш предыдущий вопрос: «Почему уже закон?», — и предполагает замену слишком простого понятия привычки повиновения конкретному суверену понятием принятых в настоящее время фундаментальных правил, специфицирующим класс или династию лиц, чье слово задает стандарты поведения в обществе, то есть тех, кто имеет право законодательствовать. Такое правило, хотя оно должно существовать сейчас, в некотором смысле может быть вневременным: оно может не только смотреть вперед и касаться законодательной деятельности будущих законодателей, но и смотреть назад и указывать на действия законодателей прошлого.