Психологи, крайний тип которых представляет Поль Лапи в своей „Логике воли“, согласны говорить о воле только тогда, когда действию предшествуют два сознательных суждения, из которых одно устанавливает цель, достойную достижения, а другое признает возможным найти средство для достижения. Я хочу чего-нибудь, если даю себе отчет в том, что это нужно сделать и что я могу это сделать, или — как говорит Лапи — действие произвольно, когда оно наперед признано хорошим и возможным. Природа воли всецело зависит от предшествовавших процессов, и Лапи выводит отсюда заключение, что воля в сущности только особая форма разума. Даже психологи, которые не заходят так далеко как Лапи в интелектуалистической тенденции, ограничивают понятие воли действиями, которые совершаются с ясным сознанием целей и средств. Так например А. Ф. Шанд в своем прекрасном трактате Types of Will и Пьер Жане в Les obsessions et la psychosthénie — работе, составляющей эпоху в психологии и психиатрии.
Однако число действий, которые происходят при совершенной ясности цели и средств, не очень велико. Горизонт воли всегда ограничен, и ясность имеет, во всяком случае, много степеней. Область опытов, способных изменить поставленные цели и выбранные средства, и степень силы, с которой эти опыты представляются, изменяются до бесконечности. Но то, что действует в нас и определяет наши цели и средства, представляется ли оно в форме сознательного суждения или нет, это никогда не составляет существенной разницы. Вот факт, которому я придаю величайшее значение. Мы обнаруживаем склонность облекать позднее в форму сознательного суждения то, что представлялось в известный момент, как оценка или интуиция. Образование точного суждения означает только то, что данное содержание сделалось предметом ясного и отчетливого сознания; это — переход психического содержания в новую психическую форму; но отсюда вовсе не вытекает необходимость в существенном изменении содержания. Притом существуют, как я показал в своем трактате: Le fondement psychologique des jugements logiques2, промежуточные формы между интуицией (перцепция, память и воображение) и суждением. Особенно следует настаивать на том, что я назвал ощущением расчленяющим, в котором выставление частного элемента приводит к видоизменению или преобразованию интуитивного образа, без появления разложения и анализа, составляющих условие суждения. Такая интуиция может иметь более практического значения и важности, чем точное суждение, которое часто принуждено бывает терять в энергии то, что выиграло в ясности. Мы высказываем точное суждение, собственно говоря, только тогда, когда одна интуиция нас не удовлетворяет или когда мы сомневаемся в убеждении или когда ощущаем потребность открыться другим.
Во всяком случае нет необходимости высказывать два суждения. Когда я чувствую ценность чего-нибудь, то рождается усилие приобрести или произвести это и, если средства находятся на лицо или если признание ценности вызывает непроизвольную (как бы инстинктивную) вспышку движения в ведущем к ней направлении, то будет достаточно одного суждения — суждения о ценности; в другом (которое мы назвали бы суждением о возможности) не будет необходимости.
Дальше я буду утверждать, что нет необходимости даже в суждении о ценности. Вовсе не требуется, чтобы признание ценности или определение цели происходило с полным сознанием. То, чему я придаю ценность, может показаться мне в виде великого образа или в виде мысли, которая будет служить мне звездой, указывающей направление. Не допуская никакого анализа и никакого суждения, она в то же время будет невольно направлять мои усилия3.
Мы видим, что существует очень большое число оттенков, и что является мало естественным признать один пункт всей этой гаммы (два суждения — суждение и непроизвольное усилие — цель, данная как образ) за такой, под который подойдет всякое новое понятие.
3
Говоря об этом явлении, я впоследствии пользуюсь терминологией г. Фулье, называя его