Но мы еще не кончили. Понятие желания требует, чтобы известная цель представлялась нам, даже если она и не была формулирована точно в суждении относительно ценности. Справедливо, что логически понятие о ценности служит основанием для понятия о цели, так как мы ставим себе целью только то, что имеет для нас ценность; но психологически мы ставим себе цель прежде, чем составить себе суждение о ценности, совершенно так, как практика предшествует теории. На деле именно только тогда, когда мы уже поставили что-нибудь целью, мы замечаем, что приписываем ему известную ценность. Усилие овладеть тем, что для нас ценно, имеет еще более элементарную форму, чем желание. Сознание цели не является необходимым; смутная потребность ведет нас в определенном направлении, не позволяя нам остановиться прежде- чем не будет достигнута неизвестная вначале цель. При посредстве ряда непроизвольных вспышек энергии индивидуум приходит к результату большей или меньшей ценности. Именно такое-то соединение потребности и мощи без сознания цели мы находим в инстинкте. (Там, где потребность является без мощи, она может быть произведет действие, но тогда только случайно можно будет добиться чего-нибудь ценного, что может быть взято за цель при пробуждении сознания.) Такая потребность (у Спинозы „appetitus“, у Фулье „tendance“) была бы элементарной формой того, что в самом широком смысле слова мы называем волей. Я не вижу, чтобы во всем этом ряде, начиная от потребности вплоть до решения, определенного суждениями о ценности и возможности, можно было где-нибудь провести абсолютную границу.
Явление, наиболее интересное с точки зрения психологии и в то же время наиболее загадочное — это переход от потребности к желанию или от непроизвольного к произвольному (если под действием произвольным подразумевать такое, которое имеет условием представление цели). Еще до порога сознания есть много степеней ясности для идеи цели. Чем более туманно и смутно представление цели, тем более мы переходим от желания к простой потребности. Часто бывает трудно решить — существует представление о цели или нет, и отсюда вытекают великие проблемы самонаблюдения и нравственного самоиспытания. Обратите внимание, например, в дневнике Серена Киркегора (за 1849 год) на его повторяющиеся размышления то утвердительного то отрицательного характера, чтобы ответить на вопрос, предшествовало ли представление об определенной этической цели писанию его различных произведений. Но и отвлекаясь от этого затруднения, мы видим, как зарождается такой психологический вопрос: каким образом происходит то, что нечто становится для нас целью, или другими словами—как совершается переход от непроизвольного к произвольному? Необходимо, чтобы этот переход совершался непроизвольно: первая цель не возникла ни из какой другой цели. Только позднее может случиться, что мы берем в качестве цели объект, потому что он принимает участие уже в поставленной цели, или же является средством к достижению этой цели. Но первая цель — Данте называет ее „первой мыслью воли“ — не может возникнуть таким образом. Именно в этом пункте мы подходим к подлинному направлению нашей психической жизни, о которой мы говорили выше — к последнему основанию воли. Если бы перед появлением первого представления о цели наше существо было совершенно индифферентно или беспристрастно, было бы совсем непонятно, как мы могли бы ставить себе цели. Другое дело, если до появления возможности составлять представление психическая жизнь имела уже первоначальное направление, некоторую потребность или усилие, которым известные опыты могли бы благоприятствовать и неблагоприятствовать. Для того, чтобы нечто имело для нас ценность, необходимо, чтобы мы его желали раньше чем мы знали бы то, чего мы желаем. И таким-то именно способом и надо воображать себе состояние животных во время инстинктивных действий (если только мы можем его себе представить). Нет необходимости в том, чтобы состояние было совершенно бессознательно. Потребность может заставить чувствовать себя, даже если не чувствуют, куда она ведет. Гёте заходит слишком далеко, говоря: „Der gute Mensch in seinem dunklen Drange ist sich des rechten Weges wohl bewusst“. Это — абсурд. Гёте хотел указать именно на уверенность, с которой можно отдаться смутной потребности, не зная, куда она ведет в непроизвольном выборе путей и средств. Елена Келлер (американская студентка, слепая и глухонемая), напротив, поразительно изобразила свое состояние перед тем как она поняла, что другие имеют иное средство сообщения, чем язык пальцев: „Прежде чем я узнала — говорит она — что немой ребенок может научиться говорить, я чувствовала в себе недовольство тем средством сообщения, которым я уже владела. Тот, кто принужден пользоваться только языком пальцев, постоянно чувствует препятствия, границы. Это чувство начинало меня беспокоить; у меня было тяжелое и раздражающее ощущение пустоты, которую надо было заполнить. Мои мысли возникали часто при желании подняться посредством работы, подобно птицам против ветра, и я беспрестанно пускала в ход свои губы и голос“ (Story of my Life, стр. 58 и след.). Здесь интересно выставлены на вид два элемента потребности: смутное чувство недостатка и непроизвольный, инстинктивный порыв к движениям. Без этих условий — говорит она позднее — известие об употреблении способа произношения не поразило бы ее как молнией. В одно мгновение цель появилась перед сознанием. Если Шиллер имел основание говорить, что человек возвышается с возвышением своих целей, то следует добавить, что человек должен возвыситься для того, чтобы ставить себе более высокие цели. Не только на первых стадиях произвольной жизни принуждены мы снова обращаться к непроизвольному, иначе к темному миру бессознательного. Можно испытать необходимость в этом даже и среди развития жизни ясной воли. Когда размышление приводит к необходимости выбирать между двумя отдельно развившимися и укоренившимися в душе целями, решение часто бывает возможно только потому, что одна из целей тесно связана с неясной потребностью, которая стоит позади всяких ценностей и всяких целей. Если не замечается решительного перевеса в сторону одной из сознательных целей, нужна новая сила, чтобы нарушить равновесие. Может быть таким путем человек сделает шаг вперед в самопознании, открывая теперь в своем существе элементы, остававшиеся до сих пор неизвестными, или которые теперь сделались достаточно сильными, чтобы заставить себя заметить4. Новые образования могут возникать в области воли так же, как в области чувства и воображения.