В ту пятницу я приехал одним из последних. Я никудышный водитель и дважды делал не тот поворот, а в сельской Англии это обычно до добра не доводит. Порой возникает ощущение, что сейчас 1940 год и все дорожные знаки убрали, опасаясь вторжения немцев.
Безукоризненную подъездную дорожку заполнили «бентли-турбо» и «БМВ», на их фоне моя «хонда-аккорд» имела вид весьма жалкий. Я не раз замечал, что перед закатом в доме появляется дурной запах, усиленный запахом плюща, который покрывает большую часть западного фасада. Хозяйский дворецкий, ведущий этого шоу, встретил меня у входа бокалом шампанского. Приятно, конечно, но это меня резануло — как будто в телевизионной рекламе.
Приехавшие раньше меня собрались в главной гостиной. Большинство из них я видел впервые и, несмотря на тщательную церемонию представления, сразу же запутался в именах. Среди знакомых была гротескная пара, которую я не переваривал, — Брет Уэйкфилд и его жена, Достопочтенная Сьюзан. Он откровенно хвастался, что за всю жизнь не проработал и дня; в тот вечер это прозвучало в особенно обидной для меня форме.
— Не понимаю, — обратился он ко мне, — зачем люди работают? Зачем изводят себя, ведь существует уйма способов интересно проводить время.
Он был уверен, что я разделяю его взгляды, и это возмутило меня.
— Вынуждены, вот и работают.
— Я не имел в виду вашу работу. Я сам немного пишу, но публиковаться не имею желания.
— Отчего же? — съехидничал я.
— Ну, я мог бы это сделать частным образом, просто для друзей. Но как подумаешь, что читать будут абсолютно чужие люди, — нет, это меня угнетает.
Он был жутко претенциозный мудак. Щеголял в парике, разыгрывал из себя представителя высшего света и разговаривал соответствующим тоном, как плохой актер, которого пробуют на совершенно не подходящую ему роль. Я не понимал, почему они оставались у Китти в списке «А», — разве что были еще богаче, чем она, а ей хотелось во что бы то ни стало их переплюнуть. Достопочтенная Сьюзан подавала признаки жизни, лишь когда разговор заходил об украшениях. Она была буквально увешана ими и усиленно демонстрировала свое декольте, в чем Брет ее неизменно поддерживал. Я слышал не раз, как он говорил:
— Я, если можно так выразиться, грудной муж своей жены.
Зарабатывали они, как мне казалось, на продаже какао, но однажды он признался, что родственники не позволяют ему играть активную роль в делах компании.
— Меня вроде как услали на пенсию и отписали мне трешку в год на прожитие, — прогнусавил он с видимым удовольствием.
— Трешку? — дернул меня черт прореагировать на его реплику.
— Ну да, три миллиона.
Позже я, наконец, вздохнул с облегчением, когда появился Эрик Уолшем. Было в Эрике нечто подлинное, джентльменское, эрудированный и скромный, он не имел нужды напускать на себя важный вид. Эрик написал два известных, очень умных исследования о прераэфаэлитах — этот период в английском искусстве меня особенно восхищает. Но при встречах разговор неизменно переходил на крикет. Обычно мы до подробностей обсуждали игры прошедшего сезона; он болел за «Йоркшир», я отдавал предпочтение «Эссексу». А в этом году англичане еще имели почти сухой счет в тест-матчах[59] с Вест-Индией, так что нам было что обсуждать.
Мы как раз в деталях — мяч за мячом — разбирали завершающие удары финального тест-матча, когда приехали последние гости, и разговор наш был прерван.
— Мартин, — сказала Китти, — может быть, вы с Эриком перестанете обсуждать эти нудные игры и познакомитесь с Виктором и Евой? Бедняжки, они прилетели из Монтрё, и их частный самолет завернули в Лутон, хотя они должны были приземлиться в Хитроу. И все из-за этих противных туманов.
Я узнал их не сразу, память сработала, лишь когда я услышал голос Виктора: «Мы с Мартином давно знакомы, Китти. Рад снова вас видеть». Он сильно прибавил в весе, чего нельзя было сказать о его сестре, на удивление тощей; когда я поцеловал ее в сильно наштукатуренную щеку, мне показалось, что она пергаментная.
— Ну что, как отдохнули на этот раз? — спросил я.