— Вчера вечером — очень плохо, — ответил он.
— Фортуна от него отвернулась, — сказала Ева. — Все было в порядке, пока он не перешел на рулетку, бедный мой мальчик. А я ведь предупреждала его.
Она взяла Виктора за руку, и я сразу вспомнил, что их отношения всегда казались мне странными даже для близнецов. Приглядевшись, я заметил у Виктора шрам толщиной в карандаш, шедший от губ вниз к шее. Он уловил мой взгляд. Когда Китти утащила его на другой конец комнаты, Ева объяснила:
— Он получил серьезную травму, играя в поло. Его ударили по лицу, а потом на него наступил пони. Конечно, врачи сделали все, что могли. Мама за несколько часов доставила его на самолете в клинику Майо, а там творят чудеса. Но он до сих пор никак не придет в себя, — добавила она, словно упрекая меня в том, что ей пришлось об этом заговорить.
— Опасный спорт, — заметил я. — Он все больше становится похож на крикет. Вы слышали про Генри? — спросил я после паузы.
Может быть, я ошибся, но мне показалось, будто в ее густо подведенных глазах появился ужас. Снова наступило молчание.
— Да, по-моему, один из друзей Виктора писал ему об этом, — ответила она наконец.
— Вы с ним встречались?
Ее ответ показался мне чересчур осторожным:
— С некоторых пор не встречались. Мы столько ездим — за всеми знакомыми не уследишь. Их слишком много!
— И с Софи тоже не виделись?
— Софи?
— Ну да, с его женой — той самой девушкой, с которой я был, когда мы впервые встретились.
— А, ну да. Нет, не виделись. — Напряжение спало, она полезла в сумочку за помадой и стала краситься. При этом ее наручные часы от Картье соскользнули с болезненно тонкого запястья. Позже, за обедом, я сидел напротив нее и несколько раз пытался заговорить, но дело шло туго. Она ничего, не ела, только ковыряла вилкой.
Китти, напротив, была в отличной форме. Она с аппетитом ела, приправляя еду скабрезными шутками. Складывалось впечатление, что нынешний уик-энд устроен с единственной целью — позлословить по поводу отсутствующих знакомых. Я из вежливости присоединился к общему смеху, но в беседе не участвовал.
После обеда дамы удалились, и были поданы сигары и портвейн. Когда же мы вновь воссоединились, Китти предложила поиграть в одну из их традиционных игр. Видимо, такие игры — отличительная особенность так называемого высшего общества Англии. Это либо шарады, либо, не приведи Господь, утомительная игра, когда все загадывают какую-нибудь историческую личность, а один, выйдя из комнаты, должен потом угадать с помощью определенного количества вопросов, кто какую личность загадал. Я старался врубиться в игру, но все время думал о Генри. Ларри чувствовал себя в своей стихии; когда пришла его очередь, он загадал мадам Дюбарри (что, я думаю, было для него естественно) и был счастлив, что никто не разгадал. Я, когда настал мой черед, загадал Антони Идена — выбор довольно странный, но это было первое, что пришло мне в голову. Эрик отгадал без труда.
С Виктором мы смогли побеседовать лишь на следующее утро. Мы оба встали рано и оказались одни в комнате для завтрака, где на серебряных подносах было подано неимоверное количество еды. Оглядывая все эти почки, кеджери, печенку, бекон и яйца, я почувствовал, что меня уносит в викторианскую эпоху.[60] Я взял свою обычную еду — кофе и сдобу; Виктор, напротив, перепробовал все подряд.
По утрам я обычно не в настроении и болтовня меня утомляет, поэтому я не был готов к его первой фразе:
— Жаль, что вчера вечером вы так разволновали Еву.
Его заявление мне показалось обидным, и я сухо спросил:
— Разволновал? Я как-то не заметил.
— Упомянув о Генри.
Я опустил газету и посмотрел на него, стараясь припомнить, что же такого я ей сказал.
— Она всю ночь не спала.
— Я виноват. Но вовсе не хотел ее огорчить. Мне показалось вполне естественным вспомнить о смерти общего знакомого. В конце концов, именно Генри нас познакомил. Но я непременно принесу ей свои извинения, как только она появится.
— Она не будет завтракать. Она пошла к мессе.
Из-за его довольно странного тона и, возможно, из-за того, что время было еще раннее и я туго соображал, я решил выяснить, в чем все-таки дело.
— Почему же она расстроилась?
— Почему? Неужели непонятно?
— Нет. Правда нет.
— Они с Генри были одно время очень близки.
— Ну да, и я тоже. Его смерть меня потрясла. Он был моим самым лучшим другом.
— Это совсем не то, — загадочно промолвил он.
Что же в нем было отталкивающего? Вкрадчивость? Самоуверенность богача?