Евгений испытывал неудобство, – обсуждение потаенной жизни, о которой он никому не рассказывал до сих пор, все же привносило в него некоторую нервозность, выливавшуюся в робость при разговоре. Да, как сыщик он не терял надежды разглядеть ту невидимую нить, связывающую всех предполагаемых участников преступления; мечтал предать забвению Татьяну, но сегодня главную роль в его откровениях сыграла «любимая» теща, теперь Евгений пытался унизить ее в глазах хоть одного мужчины – Воинова.
Валентина Николаевна стала второй женщиной после Татьяны, которую Евгений решил наказать с помощью собственных признаний. Хочешь унизить женщину, расскажи другому мужчине интимные подробности общения, неважно – спал ты с ней или нет. Что может быть хуже, если твой единственный слушатель – убийца, душевнобольной, аморальный изгой общества. Вопрос собственной морали Евгения интересовал мало.
Души оппонентов при каждой встрече обнажались все больше, но то, что они обсуждали больше жизнь Евгения, не могло не волновать его. С другой стороны, и он неплохо изучил жизнь Воинова, чего стоит одна только прошитая нитками громоздкая стопка бумаг под названием «История болезни».
Но откуда он мог знать о его фантазиях насчет тещи? И как смог достичь познаний, просидев в психушке полжизни? Знаток женских душ! Эта особенность Воинова пугала и притягивала Евгения, найти родственную душу в лице убийцы с психическими отклонениями явно не входило в планы Евгения, – если не человека, то следователя точно.
– Утром, когда вы могли созерцать свою тещу в компании жены, у вас возникало чувство отвращения при виде ее бледного лица. Как результат, вы гнали свои вчерашние фантазии?
Евгений медленно кивнул, по реакции было видно, что он осторожничает.
– Лицо матери было еще красиво той блеклой красотой, которая вот-вот исчезнет под сетью багровых прожилок, – Воинов говорил с еле заметной усмешкой.
– Еще раз убеждаюсь, что в тебе умер поэт, – Евгений немного оживился.
– Это сказал Фицджеральд![7]
– Кто?
– Американский писатель середины двадцатого века.
– Его точно не читал, – хотел закрыть литературную тему Евгений.
– Для человека, родившегося в стране, давшей миру таких великих писателей как Достоевский, Толстой и Пушкин, Фицджеральд может показаться бледной тенью на их фоне, но поверьте – в описании чувств и античувств, то есть неприязни между людьми, этому англоязычному писателю равных нет.
Евгений немного сник, его отягощали отвлеченные размышления, тем более читать он не любил. Но следующая фраза Воинова вернула его в разговор:
– Багровые прожилки! Именно они возбудили в вас отвращение при виде тещи! – воскликнул Воинов. – Да, как был прав классик, когда указал именно их как признак тления. Не правда ли?
Евгений кивнул, говорить он не хотел.
– Геронтофил сродни вампиру, как и кровопийца, он выходит на охоту ночью, когда на землю опускается мрак, и невозможно разглядеть угасающее тело будущих жертв, – Воинов посмотрел на Евгения и участливо улыбнулся.
От отвращения у Евгения перекосило лицо. Промолчать он не мог, ведь Воинов унизил его самолюбие мужчины. Так, во всяком случае, ему казалось. Но от прямых угроз отказался и решил применить тактику оппонента. Евгений начал издалека. И рассказал Воинову, что недавно он удосужился чести выслушать речь защитника всех российских геев.
– Он рассказал, что в тюрьмах на душу населения насилуют больше мужчин, чем женщин на свободе, – Евгений взглянул на Воинова, смотревшего на него спокойным взглядом, если даже не умиротворенным. – Теперь я понимаю, отчего ты скрылся за стенами лечебки, ведь ты неминуемо пополнил бы статистику.
– Правозащитник, похоже, раздражает вас.
– Речь не о нем… хотя, да, не скрою – такие люди портят воздух, защищая и прославляя голубых!
– А вы – гомофоб!
– Да, ты не ошибаешься, я гомофоб, не выношу этих недоделанных мужчин, – Евгений говорил с такой ненавистью, что соскочил с места.
– Скажите, хоть один гомосексуалист причинил вам боль, страдание?
– Еще бы они мне еще причинили вред!
– Но тогда скажите: в чем причина вашей ненависти?
– Я смотрю, в твоем лице они могут найти еще одного адвоката! Но в чем причина твоей благосклонности к голубым недоноскам? Скажи, не стесняйся!
Евгений поймал кураж и чувствовал, что инициатива на его стороне, хотя это было обманчивым чувством. Чтобы продолжить давление на оппонента, – а работа следователя – это, прежде всего, психологическая работа с подследственными, – Евгений встал со стула и присел на край кровати. Воинов убрал ноги, но остался в полулежащем положении.