Брали всех. Брали везде.
И в лагерях брали.
В сорок втором году за проволокой 11 лагпункта Устьвымлага очутились четыре бывших секретаря райкомов Ленинграда и старый большевик, второй секретарь МГК партии, Василий Егоров. Они много знали. И предавались опасным для государства воспоминаниям о гибели Кирова. За это и к стенке можно… В лагере они провинились еще раз — вели «пораженческие разговоры» о войне. Взяли одиннадцать человек на этап, в Вожаель. Больше их никто в живых не видел.
Своему любимому детищу ГУЛагу Хозяин дарил досуги щедро, неустанно вносил в лагерную систему что-нибудь этакое, сталинское. В годы войны запроволочное государство обзавелось каторгой. Лагерный быт обогатился кандалами. Кандалы изобрел Он, Отец Народов. Но Он знал, что после колеса — это самое выдающееся изобретение человека и ждал, когда его можно будет применить.
Эта война породила новую, вторую после революции, волну эмиграции. Уходили сотни тысяч прозревших. Были среди них те, кто не потерял веру в сталинский вариант «социализма». Эти вернулись. Тогда уж Органы взяли на себя заботу об их прозрении.
Сталин позаботился о расширении Лубянки. Она получила два новых управления. Одно ведало делами военнопленных и интернированных. Оперативный отдел ГУПВИ возглавил Богдан Захарович Кобулов, заместитель Берии (страна должна знать своих героев!). Второе — ГУСИМЗ — управляло советским имуществом за границей. Пост начальника оперотдела в этом управлении занял младший брат Кобулова Амаяк.
Братья Кобуловы — типичные уголовники. На их кровавом счету сотни тысяч честных людей, сражавшихся против гитлеровского рейха.
Два заключительных года войны были насыщены дипломатическими переговорами. Сталину довелось встречаться не только с Черчиллем и Рузвельтом, но и с их преемниками Труменом и Эттли. Среди собеседников генсека — президент Франции де Гол ль, генералы Андерс и Макартур, министры иностранных дел Англии Э, Бэвин и А. Иден…
Далеко не все они отнеслись к нему с доверием. Но никто, решительно никто не сумел раскусить его до конца. Выдающееся достижение Сталина-актера. Он успел обзавестись достойным антуражем. Если в переговорах случались разногласия, кто-нибудь из подыгрывающих отводил иностранного дипломата в сторону и просил не противоречить воле Вождя.
Его коронная роль — респектабельный, рачительный, гуманный правитель. Как это у Руставели?
Утомленный нечистоплотными маневрами Сталина, Антони Иден воскликнул однажды: «Русские всегда лгут!»
Было бы меньшим злом, если бы эта оценка касалась только внешней политики Сталина…
Однако не из «любви к искусству» постоянно лгал генсек. На ложь и обман его толкала жажда приобретений. В сорок пятом он возобновил прерванный войной торг за турецкие проливы. Теперь он наседает на Черчилля и Идена. «Англия контролирует Индию и другие страны, США распространяет свое влияние на Китай… А мы ничего не имеем…», — жалуется Сталин Бэвину. И требует, и требует Дарданеллы. Его великодержавная страсть («одна, но пламенная») нашла отклик в душе Павла Николаевича Милюкова. Бывший царский министр призвал проживавших за границей соотечественников поддерживать сталинскую внешнюю политику, поскольку она направлена на приращение к России новых земель.
Милюкова за его постоянные хлопоты о турецких проливах в свое время нарекли Дарданелльским. Не ему бы носить это прозвище, не ему бы…
Твердо решив оставить за собой часть польской территории, так называемые Западную Белоруссию и Западную Украину, Сталин уверял Черчилля, будто он вполне лоялен по отношению к польскому правительству, находившемуся в Лондоне, и стоит за «свободную, сильную Польшу».
И еще один объект — Япония. В Потсдаме, в переговорах с Труменом и Иденом, Сталин выторговал себе зону оккупации в Японии. Он зарился также на китайский порт Дайрен и на КВЖД. Генсек так увлекся приобретениями («Ни одной пяди чужой земли…»), что забыл заключить с Японией мирный договор. Так что теперешние претензии Японии на захваченные Сталиным территории не лишены законных оснований[233].
Некоторые подробности дальневосточной политики Сталина до сих пор не известны советским гражданам. Сталин не только знал о намерении союзников применить атомную бомбу, — он предоставил американским самолетам аэродром. Его лично бомба не пугала, он не постиг еще сокрушительной мощи нового оружия. Сталин боялся другого — опоздать к дележу добычи. Вот почему он начал войну против Японии через день после американского атомного удара, 8 августа 1945 года. Спустя три недели Япония капитулировала. Сталин успел захватить мелкие острова и вернуть российской короне южную половину Сахалина. Но какой ценой! Впрочем, что для него несколько сотен тысяч солдат, напрасно сложивших головы на чужбине…