Киров ничего не отрицал. Он отклонил предложение товарищей, ибо Сталин — подлинный вождь, которому доверяет партия. За ним идет весь советский народ.
— Но ты сам виноват в том, что случилось. Мы ведь говорили тебе — так круто нельзя…
Они были «на ты», ленинградский секретарь и генсек. Сталин при всяком удобном случае демонстрировал свою дружбу с Кировым. Свою книгу «Вопросы ленинизма» он подарил Кирову с выразительной надписью «Брату и другу».
…Одна из биографических повестей о Кирове носит символическое название «Мальчик из Уржума». Киров остался мальчиком в политике — и в большой, и в малой, дворцовой.
Не он один страдал политическим инфантилизмом. Не он один…
Вновь избранный Центральный комитет собрался на организационный пленум. Сталин предложил кандидатуру Кирова в Секретариат ЦК, но «Мироныч» воспротивился. Его поддержал Орджоникидзе: «Здесь, в Москве, у нас людей хватает, а в Ленинграде таких, как Киров, нет».
Но Сталин от своих планов так легко не отступался. «Я думаю, — начал генсек, — можно совместить обе должности. Пусть Сергей Миронович будет и секретарем Ленинградского обкома и секретарем ЦК».
Избрание состоялось. Однако московский кабинет Кирова пустовал весь год, он даже не заходил туда ни разу…
Покидая вечером того памятного дня здание ЦК, Киров понимал, что плахи ему не миновать. Об этом он сказал Филиппу Демьяновичу Медведю, начальнику Ленинградского управления НКВД, за ужином на его московской квартире на Садово-Кудринской улице. Медведь работал в Ленинграде уже четыре года. До этого возглавлял последовательно Тульскую, Московскую ЧК, а с двадцать шестого по тридцатый годы был на Дальнем Востоке.
В центральном аппарате НКВД ситуация, сложившаяся наверху, стала ясна сразу. Гибель Кирова предрешена — так рассуждали, не таясь, приезжие сотрудники в гостинице НКВД на Сретенке («Селект»). В сущности, у Кирова не было выбора. Свергнуть Сталина он не мог: мешали стойкие партийные предрассудки и глубокий инфантилизм. Оставалось пассивно ждать собственной гибели…
По возвращении в Ленинград Киров поехал отдыхать в Сестрорецк. Он пригласил старого друга, рабочего Алексея Севостьянова. С ним Киров познакомился в бытность первым секретарем ЦК партии Азербайджана, на строительстве Шалларского водопровода. Там, в горах близ Баку, они вместе охотились.
В Сестрорецке, в разговоре с другом, Киров обронил:
— Алеша, моя голова уже на плахе. Меня убьют.
…В 1956 году Севостьянов работал в Министерстве черной металлургии. По просьбе Н.С. Хрущева он коротко рассказал о беседе с Кировым памятной весной 1934 года в Сестрорецке и обещал подробно описать встречи с Сергеем Мироновичем.
Севостьянов пришел домой, нажал на звонок и, когда жена открыла дверь, упал замертво на пороге. Это был крупный, могучего сложения мужчина. У таких сердечные приступы не редкость.
Севостьянов не единственный чудом уцелевший свидетель. Киров высказал опасения за свою жизнь в присутствии секретаря Ленинградского обкома комсомола Соболева и его жены.
…В 1911 году, за несколько месяцев до гибели, глава царского правительства, Петр Столыпин сказал министру финансов Коковцеву доверительно: «Меня убьет моя же охрана»[119].
Кирова тоже не предчувствие мучило, он был уверен в скорой гибели, он ждал расправы.
Софья Львовна, старшая сестра Марии, жены Кирова, член партии с 1911 года, считалась крестной матерью Сергея Мироновича по партии. Пройдет двадцать два года после убийства, и она расскажет, как Киров жил с февраля 1934 года в ожидании смерти. Каждое утро Мария Львовна тревожным взглядом провожала мужа до автомашины. И так-все десять месяцев, вплоть до 1 декабря. Постоянный страх за его жизнь, и, как эпилог, смерть Кирова повредили ее рассудок. Во время войны Софья Львовна увезла больную сестру из блокадного Ленинграда.
Софья Львовна скончалась внезапно, в кровати, слушая по радио репортаж о XXII съезде партии. (Еще одно — не последнее! — эхо убийства Кирова.) Она оставила рукописные воспоминания, в них есть строки, посвященные взаимоотношениям Кирова со Сталиным.
Примерно через месяц после закрытия XVII съезда генсек стал часто вызывать Кирова в Москву. Он и прежде резко критиковал его за разного рода упущения, теперь же устраивал настоящие разносы. На заседаниях ПБ Сталин демонстрировал свою власть. Если кто-либо пытался ему возражать, Хозяин покидал кабинет. Тогда за ним посылали Кагановича или Кирова, подолгу ждали возвращения…