До самого обеда не умолкали шутки и смех. В обед сидели на берегу реки под старыми ивами, мыли руки и ноги в прохладной воде, потом снова работали до вечера. Бейше в полдень так и не приехал. И только вечером, когда все снова собрались у речки и умывались перед тем, как идти домой, на поле показался Бейше верхом на своем иноходце. Женщины всполошились.
— Комсомол-джигит едет! Бейше приехал!
Те, кто стоял в воде и мыл ноги, живо опустили подоткнутые подолы.
— Здравствуйте! — Бейше наклонил голову, приветствуя бригаду. — Спасибо, дорогие джене, спасибо, сестрицы! Вы нынче поработали на совесть. Я уже все осмотрел, все хорошо. Не найдется ли у вас чего попить? — обратился он к Айгюмюш, которая уже готова была вступить в разговор. Но ей не удалось проявить свою смелость, потому что женщины ответили хором:
— Для тебя, братец, как не найти!
И через минуту ему протянули несколько чашек с максымом[14].
Бейше, улыбаясь, обвел всех взглядом.
— Чей же мне выпить?
— Ай, комсомол-джигит, у твоих джене руки дрожат от нетерпения! Не важничай, слезай с коня! И если не выпьешь все чашки, так и знай — худо тебе будет! Рассердимся.
Бейше спрыгнул на землю.
— У кого найдется большая чашка?
Кто-то дал ему большую деревянную чашку. Бейше по очереди брал у женщин максым и отливал понемногу. Когда большая чашка наполнилась, он выпил максым одним духом. Обтирая губы, улыбнулся.
— Спасибо, джене! Теперь вы не рассердитесь?
— На здоровье! — отозвалось сразу несколько голосов.
Глаза Айгюмюш сверкали озорством.
— Этим ты не отделаешься, комсомол-джигит! Твоим джене хочется вместе с тобой искупаться, — и она подмигнула Аккыз.
Обе молодухи подскочили к Бейше, ухватили его за руки и потянули к запруде, которую мы устроили еще во время обеда. Женщины постарше возмущенно повернулись и скорым шагом пошли к дороге. Бейше попятился, пытаясь освободиться. Молодухи не отпускали. Больше никто вмешиваться в их возню не посмел, все только стояли и глазели. Бейше сделал вид, что поддается, а когда молодухи дотянули его до самого берет, он неожиданно ухватил Айгюмюш под одну руку, Аккыз — под другую и бросил обеих в воду.
Айгюмюш нахлебалась воды. Отплевываясь и хохоча, она кричала:
— Держите его, хватайте его!
Насквозь мокрые, они с Аккыз бросились за Бейше. Теперь уже и другие молодухи осмелели. Тесным кольцом они окружили Бейше. Айгюмюш крепко обхватила его за пояс.
— В воду его! Тащите в воду! — визжала она, и не миновать бы Бейше купанья, если бы в эту минуту кто-то не крикнул:
— Башкарма! Башкарма едет!
Бейше тотчас получил свободу, вымокшие Айгюмюш и Аккыз, а с ними и еще несколько молодух кинулись удирать по полю. На берег речки выехал председатель Кумаш в белом калпаке.
— А ну-ка садись со мной, — улыбнулся мне Бейше, который успел уже подняться в седло.
Я перехватил взгляд, которым обменялись Зураке и Бейше. В глазах у девушки выражение ревности сменилось неожиданной жалостью, желанием то ли защитить, то ли от чего-то предостеречь.
Кумаш и Бейше ехали стремя в стремя. Женщины двинулись в село по заросшей травой дороге мимо могилы Кулуке. Кумаш долго молчал, потом, глядя куда-то между ушей своей лошади, сказал:
— Племянник, ты с бабами не играй. Не то они с тобой считаться перестанут.
Бейше ни слова ему не ответил. Но вроде бы и не обиделся на него. Лошади шли ровно, только изредка вскидывая головами, когда с обочины неожиданно взлетала перепелка. У Бейше, наверно, хорошо и радостно было на сердце: он, высоко подняв голову, все глядел на закат, словно не мог насытить взгляд красотой вечера.
…Закат пылал огнем. Широкая равнина тянулась до самого горизонта, а там, на краю ее, огромное солнце, алое, точно щеки стыдливой молодухи, дарило нашей земле последние лучи перед тем, как уйти на покой. Лучи эти были неяркие и нежаркие; длинные тени легли по ущельям и ложбинам, влажным ветром потянуло от Ак-Су. Из-за острых скал на вершине горы Сожулук поднялся узкий молодой месяц, в его трепетном серебряном свете громоздкие очертания горы обрели воздушную легкость. С этим призрачным светом смешивались еще не совсем погасшие темно-красные отсветы солнечных закатных лучей на вершинах гор и на застывших над горами облаках. По темной дороге гуськом шли женщины; несмотря на усталость, они пели. Начала песню одна из них высоким, чуть дрожащим голосом; остальные подхватили нежную, протяжную мелодию; и казалось, все вокруг запело — и горы, и горные ручьи, и поле. Слившись с природой, песня покоряла сердце, касаясь самых сокровенных его струн и заставляя их звучать в лад себе. Бейше был весь захвачен музыкой наступающей ночи, и только когда лошади неспешным шагом вошли в село, он очнулся, поднял голову и подобрал поводья. В селе пахло дымом, кое-где во дворах пылали очаги; их топили соломой, и вихри золотых искр уносились вверх к темному небу. Человеческие голоса далеко и четко разносились в вечернем воздухе. Бейше распрощался с Кумашем и велел мне: