— Не надо, свет мой! Дело сделано, что пользы горевать. Надо терпеть.
— Дело сделано, говоришь? Как это так? — У Аруке перехватило дыхание. — У меня есть жених. Любимый. Я ненавижу вашего Кадыра. Он бесстыжий обманщик. Я тебе говорю, у меня есть любимый человек, муж мой…
Длиннолицая заговорила снова, но на этот раз в голосе ее не мольба была, а насмешка, издевка:
— Больше ты этого не говори, невестушка! Молдо-бала доволен, понимаешь? Так что про того, кого раньше любила, забудь! У всех девушек судьба одна, все мы замуж выходим. Иди-ка лучше в дом. Люди уже знают.
И на прощанье прибавила:
— Таких, как наш молдо-бала, поискать…
Аруке опустилась на порог и долго плакала, содрогаясь от горя, — потеряла, сгубила она свою любовь, свое счастье. В тот же день они с Кадыром подали заявление в загс.
Дыйканбек вернулся в город через два дня после этого. Он очень соскучился по Аруке и сразу пошел в общежитие. Аруке он там, ясное дело, не нашел, но встретил ее подругу Айшу, которая долго не могла собраться с духом и рассказать ему о том, что произошло в его отсутствие. Дыйканбек смотрел на ее смятенное лицо и сердцем знал: случилось недоброе. Наконец Айша заговорила. Он выслушал до конца и спросил только:
— Это правда, что она по своей воле?
Айша боялась Дыйканбека. Кроме того, ей хотелось снять с себя вину: ведь это она больше всех расхваливала подруге Кадыра, это она по просьбе длиннолицей высыпала в шампанское Аруке порошок снотворного. Кадыр посвятил Айшу в свои планы, и теперь она не могла не лгать Дыйканбеку.
— Они обо всем сговорились, — сказала она. — Давно уже. Когда вас не было, встречались. У них в доме при нас ее платком покрывали[23], она не возражала. Ни слова против не сказала, ну а нам-то что говорить.
Дыйканбек не знал, верить Айше или нет. Надо повидаться с Аруке… Он взял у Айши адрес и тотчас отправился туда.
Аруке вышла из зеленых ворот и, увидев Дыйканбека, вначале вроде бы немного смутилась, но тут же справилась с собой и стояла, глядя прямо на него, красивая, спокойная. Голос у нее не дрожал, хотя говорила она как-то очень четко и сухо. Не плакала. Дыйканбек не представлял себе, что она станет разговаривать с ним так безразлично, равнодушно.
— Я вышла замуж, — это было первое, что она сказала. — Вышла за Кадыра по своей воле, знай это. И не думай, пожалуйста, что он меня умыкнул. Кадыр не из таких. Я своей судьбой довольна. И ты меня оставь в покое.
Прибавила тихо-тихо, едва шевельнув губами:
— Прощай…
Повернулась и ушла. Закрыла за собой калитку в зеленых железных воротах.
Дыйканбек не хотел ронять себя. Удалился твердой походкой, высоко держа голову и стараясь сохранять беззаботное выражение лица.
Ему было очень тяжело. Сердце ныло не переставая; во сне и наяву не покидало его ни на секунду ощущение потери. Ему казалось, что жизнь утратила всякий вкус и смысл; дни проходили словно в тумане, похожие один на другой, он не замечал окружающего, красота природы больше не волновала и не влекла его. Тоска была физически ощутима, от нее иной раз захватывало дух, тогда казалось, что сердца больше нет в груди, там пустота, мертвая, неподвижная. Потом снова возвращалась грубая, неутолимая боль, так раздувают полупогасший уголь в горне кузнечные мехи. Собственные картины, этюды не интересовали Абдиева, он с трудом мог заставить себя взглянуть на них, а уж работать — нет, о работе он и помыслить был не в состоянии. И это было самое страшное. Минут пятнадцать, не больше, мог он выстоять перед мольбертом, не зная, что делать с красками и злясь неведомо на кого. Хотелось отвлечься, забыться, и Дыйканбек стал бывать в компаниях товарищей-художников, старался больше пить, но очень скоро понял, что это не для него. Не поможет. Для него существует одно лекарство — работа, а работать он не мог. Он все еще был в состоянии полной прострации, когда услыхал однажды, что назавтра назначено заседание экспертной комиссии. Комиссия эта принимала картины, выполненные художниками по заказам министерства культуры. У Дыйканбека тоже был договор с министерством. В течение года он должен был написать картину на производственный сюжет — труд на цементном заводе. Заказ он не выполнил, мало того, и не готов был к работе над ним. Побывал несколько раз на заводе, сделал кое-какие этюды, на том все и остановилось. После встречи с Аруке он вообще выбросил из головы этот госзаказ. Будь на его месте человек более предусмотрительный и расторопный, давно бы он разделался с подобной работой. Чего особенно стараться, примут — и ладно, а где потом будет пылиться картина, никому дела нет. Мало ли их, таких полотен, хранится в музейных фондах. Художникам оттого ни жарко, ни холодно, а министерству важно, чтобы в отчете было сказано: принято столько-то картин на производственные темы.