Рита окинула его взглядом, в котором сквозила по меньшей мере королева Виктория или Клеопатра. Она чуть отодвинулась, выпрямилась, обняв себя руками, молчаливым кивком давая понять, что готова слушать.
Пришелец отдышался, откашлялся.
– Меня зовут Всеволод Эмильевич Мейерхольд, – начал он густым баритоном, удивительно подходящим его печальным с поволокой глазам, уголки которых драматично были слегка опущены, словно под тяжестью невзгод. – Я режиссер бывшего Театра Революции, автор «Театрального Октября», руководитель бывших Театров РСФСР-1 и РСФСР-2 и нынешнего Государственного театра имени… меня. Руководитель ГосТиМа, к вашим услугам.
Грених и Рита переглянулись, но не успели ничего ответить, Мейерхольд продолжил:
– Скажу честно – сейчас мы переживаем не лучшие времена-с. Мне нельзя сейчас брать на роль мою Зиночку, дорогую мою супругу, и я в поисках актрисы, которая бы походила на нее. Нас тиранят отсутствием советских пьес, но что поделать, если никто ничего достойного не пишет! Актеры по одному покинули меня. Они хотят играть в «Ревизоре» и «Горе уму»[8], Наркомпрос и РАПП требуют, чтобы я поставил что-то в стиле «Театрального Октября». Я разрываюсь! Я слоняюсь по жарким улицам Москвы почти как сумасшедший, ищу… мне нужна свежая кровь! – проговорил он, подражая графу Орлоку из «Носферату, симфония ужаса». Он даже зубы весьма колоритно оскалил.
Рита оценила, дернув уголком рта.
– Я готов идти ва-банк, – рубанул тот, – собираюсь набрать новую труппу! И теперь никакого натурализма, художественно неоправданных декораций, трюков и озорства, и уж тем более никаких красноармейцев на сцене, живых в смысле, настоящих. Театр нужно спасать, но что для этого сделать, я ума не приложу. Вернее, я уже это решил, но мне для сего прожекта нужны вы, Рита Марино, прелестная итальянская звезда цирка.
– Чем же я могу помочь? – Рита изогнула бровь. Работа медсестрой ей уже порядком наскучила, она давно собиралась возвращаться к карьере бродячей артистки и уже сделала две или три вылазки на своем разноцветном фургоне. Предложение знаменитого Мейерхольда ей пришлось кстати. Грених понял, что вот-вот потеряет свою ассистентку.
– Вы станете моей Бланш!
– Кем?
Мейерхольд на секунду в изнеможении уронил голову на руки, страдая, что не может быть понятым.
– Мне привезли отличную пьесу весьма уважаемого английского драматурга, социалиста, лауреата Нобелевской премии. Он взорвал своей сатирой и тонким умом Лондонский Королевский театр и держит внимание зрителей по сей день. В Наркомпросе его обожают! И если я поставлю одну из его пьес, то это будет фееричным спасением меня, ГосТиМа и советского театра в целом.
По-прежнему не дав произнести ни слова своим онемевшим от изумления собеседникам, режиссер вынул из большой кожаной сумки, висевшей у него через плечо, точно у почтальона, стопку отпечатанных на машинке страниц и уронил ее перед Ритой так, словно это было по меньшей мере золотое руно.
– «Дома вдовца» Джорджа Бернарда Шоу! Известно ли вам его имя? Вы читаете газеты? – Мейерхольд по очереди посмотрел на Риту, Грениха и Петю, увидел в руках стажера «Бедноту», выпускаемую для крестьян, и тяжело вздохнул.
– Это пьеса о винтиках и пружинах гнилого капиталистического строя, – продолжил он с отлично разыгранным скорбным видом. Для бо́льшей убедительности уронил локоть на стол, сел боком, закинув ногу на ногу, и приподнял бровь.
– Жестокий сарказм и меткая ирония, – продолжал Мейерхольд. – Герои – грязные капиталисты, живущие за счет грошей бедняков, публика – советский человек. Цитирую самого Шоу: «В “Домах вдовца” я показал, что респектабельность буржуазии и утонченность младших сыновей знати питается нищетой городских трущоб, как муха питается гнилью»[9]. Советский человек осудит, ощутит радость того, что новое общество построено не на подобных вещах, покинет зал, радуясь, что отыскал в себе силы прежде не сломиться, как Тренч. Очень яркая, злободневная пьеса.
Грених с кривой полуулыбкой продолжал наблюдать. Рита тоже изучала нового знакомого, отрешенно накручивая на палец бусы, обвивавшие ее шею. Свет будущих софитов готов был затмить ей разум, засверкав на горизонте славой, лаврами и прочей театральной мишурой.
– Я предлагаю вам главную женскую роль. Роль Бланш! – взмахнул он рукой так, словно выпускал из рукавов голубей. Потом обернулся к Грениху и, скривив кислую улыбку, прибавил: – Вам бы я отдал роль доктора Тренча. Благородные черты, колкость во взгляде… Но вы, кажется, не артист, я правильно понял?