— Моя металлообработка — это вещь, — попытался отшутиться Мовсар. — Разряд повышается — зарплата прибавляется.
— И все-таки?
— Отстань.
— Мой отец говорил… — начал Нуха.
— Замолчи! — сказала Элиса, видя смущение Мовсара и думая, что оно вызвано развязным тоном Нухи. Она, как и все остальные, не догадывалась, что Мовсара выводят из равновесия простые, казалось бы, ничего не значащие слова «Мой отец говорил…», и больно ранят его душу.
— Не ворчи, сестра, — отмахнулся Нуха. — Я слышал, что когда на горе Сюйр-Корта начали добывать нефть, туда очень неохотно брали чеченцев. И на заводы тоже не очень-то принимали. Это было при царе. Зато теперь все по-другому. Чеченцы и ингуши — такие, как все.
— Да, — согласилась Элиса, — но если человек работает не на заводе, то это вовсе не значит, что его не надо уважать. Вот когда я была в Грозном, зашла в ресторан и встретила свою родственницу, девушку моих лет. Она там работает официанткой. Окончила девять классов, а официантка. Я стала ее расспрашивать с пристрастием, почему она не окончила десятилетку и зачем пошла сюда. И, знаете, она так взволнованно стала говорить о своей профессии, что я поверила в ее призвание.
— Что же она говорила? — спросил Мовсар недоверчиво.
— Говорила, что ей доставляет удовольствие, когда усталые люди, приходя в ресторан, отдыхают, радуются вкусной еде и уходят веселыми и довольными. Говорила, что и у себя дома любит угощать друзей и знакомых. Любит вкусно готовить и красиво накрывать стол. Любит удивлять какими-нибудь особенными кушаньями, секрет приготовления которых неизвестен гостям. Говорила, что любит, когда люди благодарно улыбаются ей, особенно, если эти люди — какие-нибудь знаменитые поэты, или артисты, или ученые.
— Вот-вот! — ухмыльнулся Мовсар, внезапно оживляясь. — Знакомства ей нужны, связи. И хочется быть на виду, показывать себя. Это женщины любят. И, конечно, за чаевыми гоняется. Знаю я… Рассказывал мне один друг, как официантка в ресторане считала: «Жижиг-галнаш[13] брали? Два рубля. Три бутылки пива — три рубля. Пачка сигарет — рубль. Спички — двадцать копеек». Он ей говорит: «Я таких цен не знаю». А она отвечает: «Наценка за обслуживание». Думала, раз он в Грозный из аула приехал, значит, ничего не понимает.
Элиса внимательно посмотрела на Мовсара, и ей показалось, что дело вовсе не в официантке, а в том, что он зол на кого-то из присутствующих и поэтому говорит такие злые слова.
— Как красиво ложится снег! — сказал Нуха. — Давайте завтра покатаемся на лыжах!
— Правильно, Нуха! — поддержал его Ваня Сухов.
— Я уже много раз говорил тебе, Сека: когда мужчины разговаривают, ты в другой комнате сиди. Я звал Мурдала. А ты найди себе работу и уходи. Женщина не должна сидеть без дела. Хоть прутья тяни из соседнего плетня, а не бездельничай.
С такими словами обратился к жене Сардал, когда к нему пришел брат.
— У меня нет от Секи никаких тайн, — пожал плечами Мурдал.
Она с благодарностью посмотрела на него, подбросила в камин боярышника и ушла.
Сардал уселся на тахту, покрытую ковром, сразу нарушив обычай, по которому старшему брату полагалось лучшее место. Он, младший, так расположился на тахте, что Мурдалу пришлось сесть у его ног.
Мурдалу стало обидно не за себя, а за брата, который словно позабыл то, что знает каждый чеченец с самого детства.
«Неужели брат мог стать таким?» — с горечью думал он.
Вглядываясь в лицо Сардала, он словно впервые рассматривал его. И казалось оно ему чужим. Короткий приплюснутый нос, под которым топорщились рыжеватые от курева усы, единственный серый глаз. Сардал ли это? И он, и не он…
Сардал восседал на тахте, по-турецки скрестив ноги и время от времени развязно почесываясь. Он говорил, кивая в такт своей речи большой головою, на которой повсюду видны были отметины и шрамы нескончаемых сражений детства.
Однако вскоре Мурдал уловил, что оттенок высокомерия в поведении младшего брата был внешним, даже, пожалуй, напускным. А по существу Сардал искал путь к его сердцу и, разговаривая, все поглядывал на него, желая понять, какое впечатление производят на него те или иные слова.
Сардал довольно искусно строил свою беседу, прежде всего стараясь не дать Мурдалу высказываться и возражать. Изредка бросал он взгляд в окно, видимо, боясь, как бы не появился во дворе сын его Хамид, при котором пришлось бы прервать разговор. Хамид в последнее время как-то косо посматривал на отца, и Сардал догадывался, что это из-за Мовсара.