Неделю вынашивал Сардал план своего разговора с Мурдалом. И сейчас доморощенный Цицерон боялся сбиться с толку. Отчасти и поэтому не давал он Мурдалу перебивать себя.
Оказалось, не пожалел он ни времени, ни денег и отправился за Терек, чтобы разыскать родственников Мовсара. Но не нашел никого. Только слышал, что Мовсар — будто бы сын одного человека, который, совершив какие-то преступления, бежал в горы. Нехорошие разговоры. А еще какой-то старик из Дуба-Юрта сказал, что, может быть, отец Мовсара — тот самый человек, который появился среди чеченцев несколько лет назад и за это время успел натворить немало черных дел.
Все эти «будто бы», «может быть» и тому подобные слова должны были показать объективность Сардала, его беспристрастность и одно-единственное желание помочь брату разобраться в том, кого же он в конце концов пригрел на старой своей груди.
Но стремление Сардала скроить из каких-то лоскутков целое покрывало лжи, несмотря на все его ухищрения, не увенчалось успехом.
Когда факты, вовсе не являющиеся фактами, были исчерпаны, Сардал принялся убеждать брата вовсе уж нелепыми доводами.
— Совсем покой я потерял с тех пор, как появился в доме твоем этот безродный…
— Но почему же, Сардал? — искренно удивился Мурдал.
— Когда он был мальчишкой, я все боялся, что он и тебя и меня обкрадет и убежит. Но это еще полбеды. А вот когда он повзрослел, стал сильным, так я каждое утро смотрю: зарезал он тебя и Зелиху или вы еще живы. Ты посмотри только, какие у него разбойничьи глаза. Как зыркнет, так мороз по коже пробежит. Эх, Мурдал, Мурдал, такое время нынче, что и родным-то детям верить нельзя. А ты… У тебя детей своих нет, тебе этого не понять, а я скажу: своих родных сыновей боюсь, честное слово. Делаешь для них все, что можешь, и все, чего не можешь, а они только требуют, ко всему придираются, а понять отца не хотят…
Здесь Сардал для убедительности всхлипнул, ему удалось даже выдавить из единственного глаза своего слезинку-другую.
Но Мурдал только улыбнулся.
Сардал сразу почувствовал, что переборщил, и сказал:
— Ну, хорошо, такое, может быть, мне только кажется. Ведь люблю я тебя. Единственный брат — как единственный глаз. Беречь его надо. Но сам посуди, мало ли что может случиться. Чужой человек — в сердце заноза.
— Да что ты, Сардал! С ума ты, что ли, сошел!
— Не знаю, брат, может, и сошел. Но сердцу не прикажешь. А сердце мне говорит: что-то случится, что-то стрясется из-за этого пришельца… Надо верить сердцу, и я верю… Мы, мусульмане, Мурдал, верим в голос аллаха… А твой Мовсар необузданный, честолюбивый. На все он способен. Поверь мне.
Сказал это Сардал и покосился на брата. Стоило ли ему, безбожнику, говорить об аллахе, о вере в голос всевышнего?..
На этот раз улыбка не появилась на устах Мурдала. Он задумался, низко опустив голову.
Мурдал был умный человек. Но он и подумать не мог о том, что между ним и братом возможны отношения неискренние, лживые.
Его смутило, что Сардал понимает Мовсара так же, как он. Значит, он, Мурдал, любя Мовсара, чего-то в нем не заметил, что-то проглядел. Со стороны виднее, конечно. Больно и неприятно было Мурдалу слышать все это, и все же он нашел в себе силы, чтобы сурово взглянуть на сына. Мысленно взглянул. Мысленно присмотрелся.
«Нет, не может быть!» — прошептал он про себя, встал, выпрямился, мотнул головой, словно пытаясь вытряхнуть из нее все услышанное от брата.
И неожиданно почувствовал, что должен немедленно, сейчас же уйти из дома Сардала, где стало ему душно и невмоготу. Но Сардал знаком остановил его: вспомнил, что подошло время намаза, и зашептал молитву так усердно и истово, будто только что возвратился из Мекки. Набожность и кротость подлинного хаджи[14] были написаны на его лице. Единственный глаз светился фанатической верой в аллаха и пророка. Мурдал снова сел. Невеселые мысли одолевали его.
Сардал читал молитву за молитвой, ведя счет псалмам по суставам пальцев и одновременно искоса поглядывая на Мурдала, радовался: по лицу Мурдала было видно, что он попал в цель.
Наконец Сардал закончил молитву и сказал:
— Все у нас с тобою, брат, не как у людей…
Мурдал резко повернул к нему голову:
— «Как у людей, как у людей…» Этими словами часто оправдывают не очень хорошие дела!
— Ты умен, — проговорил Сардал с подчеркнутой уважительностью к старшему брату. — Но не пора ли подумать и о душе. Все-таки нам с тобой не восемнадцать лет. Есть пословица: «Хороши для старика четки и клюка».
— Нет, брат, нет, — решительно возразил Мурдал, — никогда, понимаешь, никогда не откажусь я от правил, по которым прожил всю жизнь. Хоть каждый день бейся лбом о молитвенный коврик, а сердце твое от этого лучше не станет. Людям себя отдай, горе их возьми на себя, говори всегда только правду — тогда и без молитвы проживешь.