— Как же так?
— Так. Отец и мать мои умерли. А родственникам я не нужен.
Мурдал снова умолк.
— Хочешь, я отдам тебя в детдом? — заговорил он после паузы.
— Не хочу.
— Что же ты будешь делать? Где будешь жить?
— Где-нибудь… Не все ведь такие, как мои родственники…
Эти слова мальчика понравились Мурдалу. Больше того: задели его за живое. Доброе сердце Мурдала так нуждалось в ребенке, которого можно было бы видеть каждое утро, каждый день, каждый час, которому можно дарить подарки, которого можно ласкать. Но у них с Зелихою детей не было.
Долгие годы вынашивал Мурдал мысль о приемном сыне.
«А что, если именно этот мальчишка станет моим сыном?» — пронеслось в голове.
Мурдал выпрямился, как бы помолодел мгновенно, вспомнил (воспоминания не знают логики!), как танцевал с Зелихой, когда она была еще его невестой, и наступил ей на габли[3].
Старик вздохнул и заметил, что зарево, алое, как мак, охватило западный край небосклона.
Вечерело. Лишь кое-где над кронами деревьев трепетали золотые лучи наполовину закатившегося солнца. Раскаленный за день воздух едва колебался от слабого ветерка, лишь отдаленно предвещавшего ночную прохладу. В низины легла роса. Умолкли уставшие птицы.
— Пойдем со мной. К нам. Навсегда, — сказал Мурдал мальчику. Он взял его за руку и повел в аул. Мальчик повиновался. Он шел, время от времени поглядывая на старика, и радостно улыбался.
— Я убила человека…
Девушка произнесла эти три слова, и ей показалось, что сейчас весь мир обрушится на нее.
Но дежурный сержант милиции взглянул на нее спокойно. Сказал, не повышая голоса:
— Садитесь.
Она опустилась на стул.
— Кто он? Где это случилось? — все так же спокойно продолжал сержант.
Она бросила на стол ружье и потеряла сознание.
Следователь, который вел дело, рассказал мне некоторые подробности. Познакомил меня с подсудимой и свидетелями. Я слушал их и все, что они говорили, записывал в толстую тетрадь, на обложке которой стояло: «П о с л е в ы с т р е л а».
Так же вот и назвал я этот свой роман. Конечно, название чисто условное: ведь все, что происходит в романе, было до выстрела. Но пусть читатель простит мне эту небольшую вольность.
— Посмотри, Мовсар, какой костюм привез тебе отец, — сказала Зелиха.
Мовсар вернулся поздно.
Две недели назад, уговорив отца и вопреки воле матери, он стал рабочим, учеником токаря, и перешел в вечернюю школу.
Старики корили себя за то, что не отдали его учиться вовремя. Длинный, как жердь, ходил Мовсар в третий класс вместе с малышами и чувствовал себя среди них великовозрастным дядей. Из-за этого-то все и получилось не так, как хотелось старикам.
Но, уйдя в вечернюю школу, он не пропускал ни одного дня занятий. Это было хоть каким-то утешением для Мурдала и Зелихи. При Мовсаре, чтобы не огорчать его, никаких разговоров на эту тему они не вели, делая вид, что смирились с его решением.
Возвращение Мовсара с работы или из вечерней школы домой было для Зелихи едва ли не праздником: она все еще не могла свыкнуться с тем, что его целыми днями нет дома.
— Костюм? — переспросил Мовсар. И карие глаза его, окаймленные густыми черными ресницами, забегали, пытаясь отыскать обнову среди разбросанных по комнате вещей.
Мурдал, несмотря на усталость (поездка в город была для старика не легким делом), улыбался, и на лице его было написано, что он счастлив. Действительно, не было для него большего счастья, чем порадовать сына.
— Но ведь совсем недавно вы сшили мне костюм. Зачем же еще один?.. — смущенно сказал Мовсар.
— Лишний костюм джигиту не помеха, — сказал Мурдал. — А это такой костюм, какой носили наши предки. Он будет тебе к лицу.
Эти слова произнес старик не без гордости. Он хотел, чтобы достоинство и честь его рода оставались законом и в его семье. Вместе с костюмом старики передавали Мовсару традиции, обычаи, привычки своего рода. И старики волновались.
Едва ли не полвека ждали они этих благословенных минут, мечтая о сыне, который будет и красив, к скромен, и почтителен к людям, и который продолжит их жизнь.
Вот Зелиха достала из шкафа костюм, Мовсар схватил его, прижал к груди, запрыгал как маленький ребенок, обнял мать, поцеловал ее в морщинистую щеку…
Новый костюм превосходно сидел на Мовсаре и был ему к лицу.
— Встань вот так, чтобы отцу лучше было видно, — сказала Зелиха. — О-ц-ц-ц! Ну и костюм! На редкость! Носи, сынок, и будь счастлив.