— Ай-вай! Гости на горизонте! — воскликнул Ильяс, глядя в окно.
Элиса поспешила во двор.
— Ни стыда, ни совести, — сказал Ильяс Мовсару. — Ты посмотри, выскочила, как кошка.
— Придираешься, — услышав слова Ильяса, сказал Нуха. — Человек пошел гостей встречать, а ты…
— Гостей? Что ей гости! Там с ними Изновр!
На лице Мовсара снова появились отчужденность и злоба.
В честь приезда Нухи работники клуба принесли бутылку вина, надеясь весело провести вечер. Но не тут-то было. Едва увидев Изновра, Мовсар набросился на него, и между ними началась перебранка.
Нуха, которому не очень-то удобно было вмешиваться в их спор (он был виновником торжества и хозяином дома), думал о том, что, кто бы из них ни был прав, все равно, ссора на людях не делает чести ни тому, ни другому. А тут спор и ссора чуть ли не до крови!
На следующий день после ссоры Изновр дождался Элису возле библиотеки, и когда она вышла оттуда, закончив выдачу книг, бросился к ней, раскинув руки в стороны:
— Теперь ты от меня никуда не уйдешь!
— Что ты, что ты, Изновр! Я никуда и не собираюсь! — радостно воскликнула Элиса.
Она взяла его руку и стала нежно перебирать пальцы.
Задумалась. Потом сказала:
— Нехорошо вчера получилось. Так ты и ринулся в бой. Я думала, у вас до драки дойдет.
— Ох, знаешь, Элиса… — Изновр вздохнул, глаза его стали холодными. — Не дает мне проходу этот Мовсар. Можно подумать, что я виноват в его браке. Кстати, твоя карикатура была ничуть не мягче моего выступления.
— Карикатура? Но разве можно обижаться на художника, который нарисовал ее? Ведь художник не умеет разговаривать другим языком.
— Верно, Элиса. Ну а как же быть мне? Молчать?
— Нет. На собрании выступить — это одно, это нужно было, а вот дома браниться… — В доме невесты?
— Не в этом дело. Ты просто поставил себя на одну доску с Мовсаром. А это уже ни к чему. И потом Мовсар — друг моего брата. Ну зачем ты ругался с ним?..
— Да ну его… к черту!..
Элиса посмотрела на Изновра и удивилась; она считала его добрейшим человеком, а на лице его была сейчас откровенная злоба. Даже губы его дрожали.
Она не успела больше ничего ему сказать: он резко повернулся и ушел.
После этого она ждала его каждый день в течение двух недель.
Девушка тосковала, но никак не могла побороть себя, не могла пойти к Изновру и помириться с ним. И она всячески искала случайной встречи. По нескольку раз в день бегала к роднику за водой, надеясь встретить его там. Воду некуда было девать, и она выливала ее около дома.
Ходила по дому сама не своя. Спотыкалась то о веник, то о тряпку, то наталкивалась на угол шкафа. Ловила себя на том, что стала нервной. Рисовать перестала совсем.
С нежностью вспоминала встречи с Изновром. Вспомнила, как в детстве пряталась за его спину, едва появлялась на улице собака. Как бабушка Элисы рассказывала сказки ей и Изновру, который с первого класса приходил к ней в гости. Но почему-то из всех этих сказок пришла на ум самая грустная и печальная.
«Кто-то был, кого-то не было. Жила в царском дворце, стоявшем среди леса, царевна. И была она такая красивая, что за один только взгляд на нее сквозь игольное ушко платили люди золотой сах[18]. И вот в один прекрасный день посылает сын князя своих слуг, и передают они царевне его просьбу: спуститься к ручью. Да разве царевна пойдет! Утром и вечером кормила она птицу, которая прилетала к ней, садилась на ветку чинары, свисавшую в окно, и пела ей песни. Рассердился на царевну сын князя и задумал птицу ее убить. Как-то вечером собрались юноши и девушки неподалеку от дворца. И был там один пастух с кремневым ружьем. «Давай посмотрим, кто лучше стреляет», — сказал ему сын князя. Пастух дал ему свое ружье. Выстрелил сын князя раз — промахнулся, выстрелил два — мимо, три — и опять не попал. Тогда взял ружье пастух и прицелился. А птица поет себе и поет, знать не знает, что на мушке сидит. Выстрелил пастух, и упала птица на землю. Не живая упала, мертвая…»
Сколько раз в детские годы плакала Элиса, слушая эту сказку. И сейчас ей тоже хотелось плакать. Но теперь было ей жалко не только убитую птицу, а и себя. Смутная тревога овладела ею.
Но вот, гулко хлопая крыльями, влетела во двор стая голубей, уселась на соседнюю крышу. Голуби чистили перышки, прихорашивались и красовались друг перед другом.
И только одна пара — голубь и голубка — пристроились вдали от остальных, на дымоходной трубе. Распушив крылья, ходил голубь по кругу вокруг голубки. А она, отвечая своему кавалеру, выпятила пеструю радужную грудку и в какой-то момент нежно коснулась ею его крыла. Голубь, ободренный успехом, вытянул шею, будто прося поцеловать его. Голубка притронулась клювом к его клюву. И тогда закружился он в быстрой пляске, напоминающей чеченскую.