Хотя и не было раньше у Мурдала детей, знал он по опыту: дети умнее, чем кажутся, и уж, конечно, острее взрослых чувствуют дурное и хорошее и гораздо больше взрослых нуждаются в ласке и любви. Поэтому Мурдал ничего не требовал от сына-приемыша, ни на чем не настаивал. Он как бы советовался с ним и часто уступал ему. Не повышал голоса, не был навязчив.
Он и Зелиха слишком долго тосковали по ребенку. Теперь они всей душой жаждали сыновней ласки: ведь почти то же самое, когда тебя не ласкают и когда тебе самому некого приласкать.
Но чем старше становился Мовсар, тем больше настораживался старик; не избаловать бы сына обходительностью и мягкостью. Мурдал замечал, что парень честолюбив, нужно ему все время ощущать себя на высоте, независимо от того, достиг он этой высоты или только мечтает о ней. В то же время Мовсар дня не мог прожить без теплого слова отца, без нежного взгляда матери.
Но, увидев, что Мовсар часто пользуется их добротой, как бы проверяя, считают его чужим или видят в нем своего сына, Мурдал начал прятать свою любовь. С трудом удавалось ему сдерживать себя, чтобы не переступить черту, за которой ласка становится вредной. Надо было думать о будущем сына. И он стал суше в разговорах с Мовсаром. Улыбка реже появлялась теперь на его лице.
С радостью замечал Мурдал, что Мовсар научился уважать старших, но его беспокоило, что среди своих сверстников сын все еще оставался несдержанным и резким. Видимо, смутная обида, накопившаяся в детстве, искала выхода.
Зато как был нежен с родителями в благодарность за их необыкновенную любовь! Как плакал он и убивался, когда Зелиха, отправившись однажды к колодцу, поскользнулась и подвернула ногу. С тех пор не давал он матери прикоснуться к кувшину, с утра приносил воду сам.
— Завтра я кончаю возиться с пластинками, — с трудом сдерживая радость, сказал однажды Мурдалу Мовсар. — Теперь буду делать детали по чертежам. Так мастер говорит. Понимаешь, дада[4], по чертежам — это уже дело серьезное!
— Умница, умница! — заговорила Зелиха. — Что же ты, Мурдал, ему не скажешь ничего?
Мурдал высказался не сразу — опять задумался. Вот теперь все и сказать. Сейчас Мовсар не вспылит, не обидится.
— Я не скажу? Как же не скажу, когда скажу, обязательно скажу! Молодец, сынок, вот что я скажу. Когда человек хорошо работает, у него, может быть, нет времени, чтобы две недели готовиться к празднику, но зато каждый день у него праздник.
Мурдал снова умолк, не сказав того, что хотел.
И опять пришлось Зелихе, которая, в свою очередь, боялась недоласкать Мовсара, расшевеливать мужа.
— Что с тобой, отец? — добродушно заговорила она. — Может быть, когда ты был в городе, у тебя из кармана что-нибудь вытащили? Если так, то не надо огорчаться. Что нам не суждено, то уходит от нас. Стоит ли расстраиваться! Помнишь, до войны на базаре какой-то ловкий вор срезал у тебя серебряные украшения с кавказского ремня? А ты только посмеялся. Так будь и сейчас таким, как в молодости! Не горюй!
— Нет, Зелиха, — медленно проговорил Мурдал. — Такие вещи меня никогда не огорчали. Тут другое, совсем другое. — Он еще не решался сказать о том, что наболело. — Беспокоит меня горячность Мовсара. Вот ведь как было бы хорошо, если бы он не раздражался от комариных укусов. Мало ли кто что скажет. Дураки ведь тоже на свете есть.
Мовсар вспыхнул, круглое лицо его побагровело. Он опустил глаза. Губы дрогнули.
Мурдал растерялся: даже так мягко высказанное недовольство вывело Мовсара из равновесия.
— Я стараюсь, отец… — проговорил Мовсар. — Но не всегда так получается, как хочешь. Ребята прохода не дают. Обижают своими насмешками. А я не успею подумать — и взрываюсь, как порох. Ну вот, хоть вчера. Шли мы домой, разговаривали, кто кем будет. Дошла очередь и до меня. Заки говорит: «Вот из кого ничего не получится, так это из Мовсара. Кем он ни станет, толку не будет!» Я ему — оплеуху, конечно…
Мурдал сокрушенно покачал головой. Именно так ему рассказывали эту историю. Именно поэтому заговорил он с Мовсаром сейчас.
«Неужели, — думал Мурдал, — так вот и будут мне все время мешать воспитывать моего Мовсара? Словно по канату его ведешь: то в одну сторону качнется, то в другую, то на месте стоит. И когда наконец доведешь его с такими трудностями едва ли не до самого конца, он срывается и летит вниз… Его послушать, так он прав: оборонялся, и все. А в самом деле, кажется, любит он подраться. Нелегко с ним. Но что поделаешь: за бороду схватился, так уж держи, не выпускай!»[5]