– Котик, ты молодец! – сказала Виола за ужином, чмокнув его в лоб.
Ренцо изобразил смущение, она рассмеялась. Я глядел на них. Шабли было холодным и бодрящим, но не настолько, чтобы я выдержал мучительную для меня нежную сцену. На протяжении всего вечера, сидя перед работающим телевизором, я страдал от одиночества, пока присутствие слуги, восседавшего в дальнем конце гостиной с кислой миной, не довело меня до точки. Тогда я попрощался и поехал к синьору Сандро.
Да, Аннамария заходила, но ушла десять минут назад.
Месяц заканчивался, пора было опять регулярно появляться в редакции, чтобы заплатить за квартиру и не отвечать по телефону чужим голосом. А потом в один прекрасный день в кабине раздался звонок, Розарио поднял трубку.
– Это тебя, – сказал он с видом человека, который не нанимался мне в секретари.
Звонила Виола, приглашала вечером в театр.
– Оденься прилично, – велела она, – мы все будем чрезвычайно элегантны.
– Не уверен, что хочу пойти.
– Конечно, хочешь, – сказала она.
Пришлось вернуться домой, пробираясь через вечерний поток машин. На двери я обнаружил прикрепленную шпилькой записку: «Я одинока, богата и нравлюсь мужчинам. Давай посмотрим вместе вестерн? Клаудия». Я дважды перечитал ее, сунул в карман и позвонил в прачечную, чтобы мне привезли рубашки. Действовал я весьма неспешно. Первым делом завел проигрыватель, разделся, потом откопал темный костюм, пошитый в краткий период величия у портного графа Сант'Элиа, положил брюки разглаживаться под матрас. В ванной открыл все краны – мне нравится звук текущей воды, улегся и погрузился в размышления. Когда в дверь позвонил посыльный из прачечной, я вылез из ванны и закутался в красный халатик, который Серена забыла взять в Мексику. Проверил, пришили ли все оторвавшиеся пуговицы, заплатил и пошел доставать брюки из-под матраса. Выглядели они идеально. Почистил щеткой – двумя разными щетками – пиджак и ботинки, оделся с тщательностью тореадора.
Супруги Диаконо опоздали, мы вошли в зал, когда стоявшая на сцене девушка оплакивала ушедшую молодость. Это была безнадежно лопухнутая постановка «Трех сестер», любопытная лишь тем, что режиссер и актеры отчаянно пытались испортить пьесу, а та каким-то невероятным образом с иронией сопротивлялась. Кто возьмет верх, было неясно, все волновались и поэтому в антракте ринулись в бар. Разумеется, здесь собрались все приятели наших Диаконо – даже в толкучке, среди нескольких сотен умиравших от жажды людей они каким-то чудом держались вместе. В свете огромной хрустальной люстры Эва как будто подрагивала. Стоявший рядом с ней мужчина-птица держал два бокала – из одного Эва периодически рассеянно отхлебывала. На запястье у мужчины виднелся резиновый браслетик, словно когда-то его поймал орнитолог, окольцевал и выпустил, чтобы отследить миграцию. Арианны с ними не было. Я увидел ее после спектакля, когда пришлось толкаться у гардероба, чтобы добыть плащ Виолы, – не услышь я голос Арианны, я бы ее не заметил. Она была с невысоким толстым мужчиной в очках и шла по фойе, громко требуя водки. Единственным следствием ее появления стало то, что я потерял с трудом завоеванную выгодную позицию и в итоге забрал одежду одним из последних.
– Встречала гардеробщиков и половчее, – посетовала Виола, когда я помогал ей надеть плащ. – Давай быстрее, мы идем к Эве, пропустим по бокальчику.
– Я, наверное, домой.
– Только попробуй, – сказала она, и мы отправились к Эве.
Ее дом, невысокое белое здание, очень походил на дом, где жили Диаконо, но сад был просторнее, за кустами виднелся ожидавший лета бассейн для жильцов. Гостиную, как водится, заполоняли кресла и картины, среди которых были Де Кирико (вероятно, подлинный) и Моранди (вероятно, подделка). В креслах сидели знакомые персонажи: невозмутимый пятидесятилетний мужчина, которого все звали длинным, а не коротким именем, под которым он выступал как писатель-юморист; молодой левый журналист, которого звали Паоло и который, как шептались, знал секретный прием завоевания женских сердец; и седоусый романист, владевший патрицианской виллой во Фриули. Кроме них, здесь присутствовали бывшая жена теледиктора, вынужденная, чтобы получить алименты, всякий раз пытаться покончить с собой; бородатый избалованный поэт, служивший в аппарате компартии; симпатичный спецкор, у которого случился инфаркт в Южной Америке; и актриса, которая болтала только об Айви Комптон-Бёрнетт[14]. Рядышком на диване устроились смахивавший на русского юноша с гитарой, влюбленная в фотографа-гомосексуала топ-модель и разорившаяся аристократка, очарованная пилотом «Алиталии», которого никто в глаза не видел. К этой троице, составлявшей центр компании, на более или менее долгое время присоединялись другие гости, которых компания поглощала, а затем исторгала, повинуясь обеспечивающему непрерывность физиологическому процессу. Обычно такая картина наблюдалась зимой, летом все исчезали в разных направлениях. Курортный роман, путешествие, приключение – всякий повод годился, лишь бы отделиться от стаи. Однако, как только небо теряло металлический отлив и суровость, как только деревья принимались раскачиваться на пригонявшем тучи ветру, а дни завершались глубокими, лиловыми октябрьскими закатами, по всему городу снова звонили телефоны и утомленные члены компании, которым не терпелось поболтать, снова разыскивали друг друга.