– Ну что, искупил свой грех? – поинтересовалась Эва. Я не ожидал подобной фамильярности. – Как Арианна?
Той в гостиной не было, я сказал, что видел ее в фойе.
– А, точно, она была с режиссером спектакля. Вечно впутывает других в свои дела.
Значит, она и Эве все разболтала. Возможно, наутро после того, как мы провели вместе ночь, – возможно, сидя на постели, попивая чай и угощаясь мадленками. Вот молодец.
– Ты знаком с Ливио Стрезой? – спросила Эва, хватая за руку проходившего мимо мужчину-птицу, который высматривал подлокотник, чтобы на него приземлиться.
Имя было мне смутно знакомо, я вспомнил, что так звали знаменитого теннисиста, который уже завершил карьеру. Несколько лет назад он многого добился, даже играл в паре с Пьетранджели[15], а потом внезапно исчез из списков участников официальных турниров. Ага, вот, значит, куда он делся.
Спустя полчаса двери распахнулись и появилась Арианна.
– В Москву! В Москву! – воскликнула она.
Судя по физиономии шедшего следом режиссера, все время, пока они были вдвоем, она только и репетировала эту фразу. Волосы у нее были собраны, выглядела она счастливой.
– Скажите, Кабуткин[16], – произнесла она, опускаясь с трагическим видом в кресло, – вы любили мою мать?
– Скажи, Ирина, – произнесла в свою очередь Эва, подходя к ней, – кто это стучит по полу?
– Это доктор Иван Романович. Он пьян. Какая беспокойная ночь! Слышала? Бригаду переводят!
– О, это слухи, только слухи.
– Останемся мы тогда одни… Моя милая, моя добрая сестра! – продекламировала Арианна, протягивая руки к Эве. – Я уважаю барона, он прекрасный человек. Я выйду за него, согласна, только поедем в Москву! Лучше Москвы нет ничего на свете. В Москву! В Москву!
Сконфуженный режиссер вмешался и объяснил, что она перепутала персонажей. Все еще громче расхохотались. Седоусый писатель закашлялся так, будто поперхнулся, Арианна и Эва наслаждались успехом, у них горели глаза. Они сидели в одном кресле – со счастливым и дерзким видом, словно противопоставляя себя остальным.
– Слушай, Арианна, – сказала Эва, взглянув на меня, – этот твой приятель всегда такой серьезный?
– Он просто голодный, – ответила та.
– На этот раз мне просто хочется спать, – возразил я.
– Что ж, – сказала Арианна, – а я проголодалась. Проводи меня на кухню! – попросила она и протянула мне руку.
Я пошел за ней, мы снова оказались в темном коридоре, потом в кухне, я снова замер у холодильника. Все-таки в жизни есть место стабильности. Набивая закрытый бутерброд остатками курицы, Арианна заявила:
– Знаешь что? Со мной так нельзя. Почему ты не позвонил? Пришлось уговаривать Виолу позвать тебя в театр. Ну что это такое? Нет, погоди, – сказала она, приподнимая свободную руку, – не отвечай. Пойдем ко мне. Ненавижу есть на кухне, чувствую себя кухаркой.
Она отвела меня в узкую комнату, по всей длине которой тянулся шкаф, набитый книжками, модными журналами и дисками вперемешку с нижним бельем. Белье она собрала и, пожав плечами, засунула в комод. В остальном обстановка была убогая: стол, заваленный линейками, угольниками и запыленными книгами по архитектуре, кровать, на стенах – репродукция картины Клее и увеличенная фотография Пикассо перед мольбертом.
– Здесь жила служанка, – объяснила Арианна, – но с тех пор как Эва развелась, мы обходимся без прислуги.
Еще была дверь, которая вела в маленькую ванную. На косяке кнопкой был прикреплен машинописный листок: 8 часов подъем и умывание, 9 часов завтрак, с 10 до 13 часов университет, потом обед, потом до 16 часов сон (не притворяться), 16:30 (перестать притворяться) читать писать письма домой учить нетрудный материал, 18 часов магазин Эвы, 20 часов свобода, 24 часа и не позже В ПОСТЕЛЬ!