– Как дела в школе?
Она, как обычно, отшутилась:
– Представляешь кота с длинным хвостом среди кресел-качалок?[24]
– Воюешь с другими учителями?
– Воюю, – ответила она, а я подошел к книжному шкафу – посмотреть, нет ли чего новенького. Обнаружил письма Дилана Томаса Вернону Уоткинсу[25].
– Послушать его, так Томас ему всем обязан, – сказала Клаудия. – Правильно говорят: нельзя умирать раньше других. Убери со стола тетрадки, все готово, – попросила она, и я убрал сочинения ее учеников. Мы провели не один прекрасный вечер за их проверкой.
– Какое у тебя вино? – спросил я.
– Лучшее из того, что продавали в розлив.
– Ладно, я сейчас, – сказал я, выходя за дверь.
Спустился вниз и выпросил в траттории уже охлажденную бутылку «Соаве».
– Когда Хемингуэй жил в Венеции, это было его любимое вино. Ты знал? – спросила Клаудия за столом.
Почему-то меня это растрогало.
– Что с тобой? – встревожилась она. – У тебя такое лицо… Хотя нет, – сказала она, дотронувшись до моего предплечья, – не надо ничего объяснять.
Девочка спала, мы ели молча, слушая проникавшие в окно звуки. Когда зазвонил телефон, Клаудия вздрогнула и быстро подняла голову. Глядя на меня, подождала, пока он прозвонит несколько раз. Потом пошла отвечать.
– Привет, – сказала она, подняв трубку; повернулась ко мне спиной и некоторое время отвечала только «да» или «нет». – Да, – внезапно заявила она, – но не сегодня вечером. Мне очень жаль. – На другом конце провода настаивали, она хихикнула. – Мне очень жаль, – повторила она, – но я действительно не могу. Завтра – да. Мне очень жаль.
Трудно было прикидываться дурачком и не подать ей знак, что я ухожу. Еще это было нечестно, но я не мог себе позволить быть честным. Когда она вернулась за стол, лицо у нее пылало.
– М-да, – сказала она, – он меня любит…
Я отчаянно пытался придумать что-нибудь остроумное, но ничего не выходило. Поэтому промолчал.
– Останешься? – спросила она, опять дотронувшись до моего предплечья.
– Если можно.
Она кивнула, посидела, погруженная в свои мысли, потом скрестила руки и рывком стянула облегающую футболку с мягких и полных голых грудей. У меня снова бешено заколотилось сердце. Казалось, оно не билось много месяцев. Не говоря ни слова, Клаудия встала из-за стола, сняла разом брюки и красные трусики, потом танцующей походкой, которая мне нравилась в ней больше всего, прошла мимо Бьонделлы, быстро ее погладив. Нажала на рычаг, диван превратился в кровать.
Я снова почувствовал, как ее руки обвили мою шею, пальцы проникли в волосы. Уткнулся лбом между ее грудей, и мы замерли, пока ее легкие любопытные пальцы не принялись изучать мое тело, вспоминать его. Тут с коротким гневным криком она задвигала бедрами. Неспешное, призывное движение, древнее, как морской прилив, – я почувствовал, как в окоченелом животе рождается забытое тепло.
– О Лео! – тихо сказала она. – Мой милый, милый, милый Лео! – Клаудия замерла на мгновение, за которое я успел ее подхватить, потом снова задвигалась, словно волна, поглаживая меня и медленно призывая: – Ну давай, Лео, давай, давай, милый… – Внезапно ее как будто сразили: по телу пробежала дрожь, она выгнулась и вцепилась ногтями мне в спину.
Я сразу провалился в сон, но ночью несколько раз просыпался. В один такой раз Клаудия молча курила, поглаживая мои волосы, пока в открытое окно с площади доносились голоса, дребезжание тарелок, грустная песня фальшивившей трубы. Я слушал не шевелясь, пока опять не заснул. Проспал допоздна, а когда встал, дома никого не было. Вместе со сваренным кофе обнаружил записку: «Оставайся сколько хочешь». Я думал об этом, лежа в наполненной теплой водой ванне, думал, оставаться или нет, пока не понял, что могу сделать только одно: уйти и никогда больше не возвращаться. Тогда, как много раз до этого, я вылез из ванны, вытерся, допил кофе и ушел, крепко закрыв за собой дверь.
7
Сидя на террасе на фоне алого закатного неба, который расчерчивали сотни ласточек, Ренцо выслушал меня с большим участием. Сказал, что должен был сразу понять: это не для меня. Мне стало неловко: казалось, еще немного, и он попросит у меня прощения.
– Ладно, – сказал я, – это был чудесный сон. Забудем его.
25
Дилан Томас (1914–1953) – валлийский поэт, прозаик, драматург; Вернон Уоткинс (1906–1967) – валлийский поэт, переводчик, близкий друг Томаса.