– Только в первую ночь, – сказала медсестра.
– Давно я здесь?
– Четыре дня.
– Отдайте одежду, – попросил я, садясь в кровати.
Мы находились в просторной палате, где было полно коек, заняты были только две – мной и каким-то типом у двери. Я хотел поговорить с врачом и поднять паруса, но, когда попытался встать, голова закружилась, колени подогнулись. Хотя вдоль облупленной стены были установлены батареи, я до смерти замерз.
– Сейчас принесу еще одно одеяло, – сказала медсестра, помогая мне лечь обратно в постель. – С доктором поговоришь завтра. Надо кому-то сообщить, что ты здесь?
Я не ответил и натянул одеяло до самых ушей. Проспал до следующего дня, а когда проснулся, чувствовал себя прекрасно, только очень хотелось выпить. Медсестра – не та же самая, другая – заявила, что о выпивке придется забыть, но, если я хочу, можно побеседовать с доктором. И то лучше, чем ничего. Я сказал, что желаю немедленно с ним увидеться и сразу уйти. Теперь почти все койки в палате были заняты. Меня проводили в кабинет со стеклянным шкафом и столом. За столом сидел старичок с грубоватыми манерами. Первое, что он спросил, когда я уселся перед ним, – хочу ли я умереть.
– Нет, – ответил я.
– Тогда взгляни, – сказал он и протянул мне какую-то бумажку.
Я не взял. Посмотрев на меня, он положил бумажку на стол.
– Знаешь, что такое сумеречное расстройство?
Я помотал головой, он начал читать. Там было что-то про помрачение сознания, деградацию личности, ажитацию, состояние ступора, автоматизм, навязчивый бред и ложные воспоминания. Ложные воспоминания мне особенно понравились.
– Ты когда-нибудь видишь мышей? – поинтересовался он.
Вопрос меня напугал. Каких еще мышей, все-таки я до такого не дошел. Я не ответил, но он прочел мои мысли и отодвинул листок.
– Помнишь, как в баре кинул в зеркало пустую бутылку и как напал на сотрудника полиции? На тебя завели дело.
Я помнил только про полицейского. Врач долго смотрел на меня, потом уронил карандаш на стол и вынес вердикт:
– Тебе нельзя ни капли алкоголя, печень не выдержит. Будь осторожен. Одним можно пить, а другим нет. Тебе – нет. Заруби себе на носу, если хочешь жить. Иначе как знаешь.
– Я больше не буду пить.
– Тебе решать.
– Я больше не буду пить, – повторил я, – можно мне идти?
– Если ты в состоянии, – сказал он.
Я поблагодарил и направился к двери. Пока я ее открывал, он снова заговорил:
– Гадзарра…
Я обернулся, на этот раз его голос звучал иначе, добрее.
– …тебе будет тяжело, – сказал он, когда я взглянул на него.
– Знаю, однажды я уже пробовал.
Вдруг захотелось плакать.
– Понадобится помощь – возвращайся.
Я закрыл дверь и пошел по коридору. Медсестра толкала тележку с красными шприцами. Тележка позвякивала, словно на ней стояли бутылки. Я остановил медсестру и попросил отдать мои вещи. Вернулся в палату, в ожидании присел на кровать. Когда медсестра принесла одежду, спросил, какое сегодня число. До Рождества оставалось десять дней.
Когда бросаешь пить, кажется, будто весь мир только и ждал, чтобы обрушиться на тебя, однако в моем случае так было на самом деле. На следующее утро дома меня разбудил негромкий монотонный шум, которого я прежде не слышал. Подойдя к окну, я понял, что долине конец. На холодном декабрьском солнце экскаватор выдирал с корнем деревья, оставляя на лугу похожий на рану темный след. Что-то строили и, как водится, для начала решили все уничтожить. Так продолжалось день за днем, периодически к равномерному грохоту экскаватора прибавлялся треск падающих деревьев – впрочем, дома я теперь только ночевал.
Я еле держался на ногах. Алкоголь ушел из вен, осталась пустота, которую нечем было заполнить. Мне следовало есть побольше мяса и овощей, как рекомендовалось в листочке, полученном при выписке вместе с голубыми таблетками, но я мог влить в себя лишь немного чая или апельсинового сока. Как-то вечером, решив, что в компании есть будет легче, позвонил Диаконо. Ответила Виола, на заднем фоне звучали знакомые голоса, поэтому я спасовал и пообещал навестить ее на следующий день.
Войдя в гостиную, увидел за белым бархатным диваном громадную новогоднюю елку – почти такую же, как в «Ринашенте»[28].
– Весь Рим сошел с ума, – сказала Виола. – Ты бывал в эти дни в центре?
Я этого старательно избегал. Чего терпеть не мог, так это украшенных улиц и стоящих перед магазинами белобородых Дедов Морозов. Я и новогодние елки терпеть не мог с тех пор, как их начали делать из пластмассы, но не сказал этого – не только потому, что у Диаконо стояла настоящая елка, пахнущая елкой и все такое, а потому, что мне было хорошо, хотелось помолчать. Я следил за слугой, который ходил туда-сюда, накрывая на стол. Царила уютная домашняя атмосфера, мы ждали Ренцо, который должен был вернуться с телевидения. Но было еще кое-что. Я увидел сложенные в коридоре разноцветные коробки и вспомнил далекое празднование Рождества в Милане: сырой холодный воздух, запах тумана и мандаринов, а главное – магазины, нарядно убранные гастрономы с горами свежих сыров и гирляндами из колбасок, обжигающие сочные сардельки. На Рождество отец заказывал огромные корзины с продуктами, весь день накануне праздника к нам приходили посыльные – звонили в дверь и выгружали кучи всяких вкусностей на кухонный стол под восторженные визги сестер, которые уже начинали потихоньку все пробовать, выводя из себя маму: она боялась, что девочки испортят красиво разложенные угощения. Господи, до чего же мы были счастливы! Мне вдруг страшно захотелось поехать в Милан.