В конце января пришло письмо от Глауко и Серены. Первое за два года – увидев его, я сразу догадался, что и последнее. Они возвращались. Написали дату и номер рейса – я решил, что нужно их встретить. Два дня приводил квартиру в порядок. Позвал на помощь консьержку: в долине уже работало много экскаваторов, из-за пыли было трудно дышать, как в казематах инквизиции. Последние месяцы я не занимался квартирой, и пришлось попотеть, чтобы все три комнаты выглядели прилично.
Когда Глауко и Серена вышли из самолета, я увидел, что они изменились. Не сразу нашел их в толпе пассажиров, потом узнал боксерскую походочку Глауко и, рядом с ним, стройную фигуру Серены в пончо. Они поспешили ко мне, размахивая руками. Глауко первым набросился на меня. Он растолстел и стал куда приветливее, чем до отъезда. Видимо, отвоевал свой чемпионский титул. С жаром пожал мне руку. Зато Серена поцеловала в губы.
– Не смотри на меня, – сказала она, – дорога была тяжелая.
На самом деле она прекрасно выглядела, а увидев старушку–«альфу», весело расхохоталась.
– Ты что, – спросила она, – до сих пор ездишь на этой старой калоше? Как мило!
Погрузив чемоданы, мы все втиснулись спереди. Больше всех был доволен Глауко. Он устроил две выставки в лучших галереях Мехико. Что касается Серены, критики сходили с ума по ее костюмам и декорациям к «Андре Шенье» и «Травиате». Знал ли я, как их называли? Два гениальных итальянца, не больше и не меньше! А какие устраивали приемы! Обалдеть сколько военных и политиков! Правда, какой-то студент оплевал Глауко, но к этому времени они уже научились не обращать внимания на бунтовщиков. Тех, которые несут всякую околесицу. Только и умеют, что выбегать на площадь и подставляться под пули.
– В общем, – сказала Серена, – мы заработали кучу денег, мечтаем поскорее туда вернуться. А здесь как дела?
– Все как обычно, – ответил я.
– Как же вы здесь живете, бедные? – спросил Глауко. – Мы, как только сможем, сразу вернемся в Мехико. Правда, солнышко?
Они не заметили, что я привел квартиру в порядок, который, впрочем, был сразу нарушен наплывом чемоданов. Серена достала из одного мексиканский халат, сходила в душ и уселась в кресло с купленной во free shop бутылкой текилы.
– С текилой ничего не сравнится, – сказала она, – текила – это fuego[29]! Ну что, давай рассказывай про себя!
– Все как обычно, – ответил я, – хотя нет, я бросил пить.
– Разумеется, оставайся у нас сколько хочешь. Ты как в воду опущенный.
– Пусть остается навсегда, – сказал Глауко, выходя из душа в трусах. – Ты ведь не собираешься и дальше здесь жить. – При этом он ничего не сказал про бетонный скелет, занявший в долине место деревьев.
– Вернусь в гостиницу, я их уже предупредил. Мне дадут прежний номер. Но только завтра, если вы не против.
Они были не против и, допив текилу, принялись разбирать чемоданы, вешать одежду в стоявший в спальне платяной шкаф. У всякой вещи, которую они брали в руки, была своя история, им хотелось непременно ее рассказать.
– Это тебе, – сказала Серена, протягивая маленькую бронзовую статуэтку. – Бог плодородия.
Мрачный, скрюченный, вместо глаз – красные камешки.
– Старый развратник, – сказал Глауко, присаживая на кровать. – Интересно, сколько их побывало в моей постели. Как у тебя с женщинами? Никогда не понимал, почему они к тебе липнут. А как друзья?