– Голубой смокинг, – сказала она, замерев посреди улицы и глядя поверх крыш, – цвета неба.
– Такой непросто найти, – заметил я.
– Тогда дождемся заката, – предложила она. – На Испанской площади я видела розовый. Что скажешь о тяжелом серебряном портсигаре с инициалами? Или золотом брелоке для ключей от машины? Знаешь, такие кошмарные брелоки, с маркой автомобиля?
– Главное, чтобы был из чистого золота, иначе не заведется, – ответил я. – Но я бы предпочел трубку.
– Всего одну? – спросил она, заходя в табачную лавку.
Мы выбрали семь, на каждый день недели. Увидев трубку с головой быка и инкрустацией, Арианна почему-то согнулась пополам от смеха.
– А ему? – спросил я. – Невежливо не вспомнить о нем. Полагаешь, он может позволить себе коробку сигар?
– Даже две, – сказала она, – не жадничай.
– Который час? – поинтересовался я, указывая на маленькие золотые часы у нее на запястье.
– Настолько точные, что даже противно, – ответила Арианна, скривившись. – Время пить чай.
Поблизости находилась красивая чайная, но мы не могли отправиться в подобное заведение, обвешанные пакетами. Вызвали такси, погрузили в него покупки и послали ко мне в гостиницу.
– Разве можно по-настоящему пить чай, не имея таксы? – спросил я, останавливаясь у зоомагазина, в витрине которого сидела такса.
– Точно, – отозвалась Арианна с воодушевлением, – по-моему, она достаточно гадкая. – И решительно вошла в магазин. – Дайте мне того уродца, – велела она.
Уродец стоил кучу денег, генеалогическое древо у него было попышнее, чем у графа Священной Римской империи. Выглядел он жалко, как обычная такса, и потрусил за нами, шарахаясь от машин.
В чайной было полно обвешанных драгоценностями старушенций. Мы заказали две чашки апельсинового чая, бриошей и печенья – всех видов, что у них были. Имелись и мадленки.
– Размочим их в чае! – предложил я. – Ты дочитала Пруста?
– Я не читала всю зиму, – ответила она, протягивая мадленку собаке. – Пробовала читать вслух, но ему это очень мешало!
– Вкуснятина, – сказал я, беря еще одну мадленку, – совсем как в былые времена.
– Конечно, – согласилась она, – теперь их только здесь и найдешь. По крайней мере, в это заведение еще можно ходить.
– Таких с каждым днем все меньше.
– Ах, милый, нас манит суеты избитый путь![31] Что с нами станется?
Мы оба обожали эту игру. Я ответил, что ясно вижу будущее.
– Мы будем тайно встречаться в чайных, пока я не познакомлюсь с богатой старухой, не убью ее, не заберу ее украшения и не сбегу с тобой в Вену.
Она улыбнулась и слегка поморщилась.
– Старики нынче не те, видел бы ты его, наряженного как хиппи. – Она отодвинула чашку. – Ну и гадость эти мадленки, – прибавила она, ставя блюдечко перед собакой. – Как ты думаешь, в этой забегаловке принимают чеки?
Я подозвал официанта и все ему повторил – и про мадленки, и про забегаловку, и про чек. Он слушал меня так, будто его побивали камнями, а он стоял, привязанный к столбу, и только слегка кривил рот. Чек брать отказался, позвал директора. Тогда мы расплатились таксой и удалились под ледяными взглядами старух.
– О, – воскликнула Арианна, откинувшись на сиденье такси, которое везло нас в гостиницу, – я так не веселилась с того дня, когда он сломал ногу, поскользнувшись на лестнице виллы. – Так и сказала, пока я раздумывал над тем, что все-таки Бог существует. – Сегодняшний день начался так скучно! Он запрещает мне смеяться, запрещает плакать, просто не знаю, чем с ним заняться! До чего же я невезучая! – Она поникла и, когда я обнял ее за талию, спряталась у меня на груди. – Боже, как я тебя любила! – сказал она. – Как любила! – повторяла она, покрывая поцелуями лацкан моего пиджака.
– Ты всегда это отрицала.
– Я была такой глупой! Всего боялась, даже слов. Ну, где эта твоя гостиница? – спросила она, продолжая целовать мой пиджак.
– Не знаю, понравится ли тебе. Она очень скромная.
– О, я обожаю скромные гостиницы, это он вечно селится в шикарных отелях. А шлюхи туда приходят?
– По субботам и воскресеньям, – ответил я.
Она поинтересовалась, чем же я занимаюсь по субботам и воскресеньям. Ей непременно нужно было знать, чем это я таким занимаюсь по субботам и воскресеньям, – твердила она, целуя меня в губы, осыпая меня легкими, словно капли дождя, поцелуями.