— Понял вас, понял. Всё нормально, всё нормально. Нам нужны сухари, у нас остались только сладкие, и какую-нибудь мазь для губ. Губы сгорели. И бензин. Приём.
— Понял вас, понял. Будет, будет. Завтра Юра с Витей выходят, принесут. Больше ничего? Приём.
— Больше ничего. Всё, всё, приём.
— К вам больше ничего не имею, связь кончаю. Будь здоров. ЭС КА (конец связи), до завтра.
Машков кладет рацию обратно на кровать.
— Пойдешь на Гору? — спрашивает он меня (он не поясняет, о чём идет речь; всем ясно, что такое Гора).
— Не знаю... Чувствую себя паршиво.
— Надо сходить, как же... «Акклимаешься», потренируешься, сходишь на Камень, а там потихоньку, налегке... Я с тобой пойду. Забросим тебе на "Парашютистов" пуховку, штаны, дадим шекельтоны [7]. Вот Римма была на Горе, ещё с нами сходит.
— Обязательно надо сходить, — с присущей ей экспансивностью начинает Римма. — Владимир Сергеевич шесть раз был на пике Коммунизма...
— Неужели шесть раз? — перебиваю я её.
Машков улыбается и лихо так говорит
— А что?! И в седьмой пойду и в восьмой. Ничего страшного. Саныч, ты увидишь.
— Вы знаете, я умирала наверху, просто умирала, — опять быстро и страстно говорит Римма, — а он подошёл ко мне и сказал: «Вставай, посмотри вокруг. Как прекрасна жизнь! Погляди на горы, на вершины». Я встала и пошла. И ничего.
В это время по брезенту палатки кто-то постукивает:
— Владимир Сергеевич, можно?
— Входи, Олег, входи, — отвечает Машков.
В палатку ползком влезает курчавый румяный парень.
— Садись кофе пить, — приглашает хозяин.
— Спасибо, мы пили. Сколько баранов нам заказать, трёх хватит?
— Мало. У нас выходы предстоят, берите пять.
Парень, пятясь, вылезает из палатки.
— Передай Юре, — добавляет Машков,
— пусть возьмут сухарей ребятам и мази. Сгорели они.
— Хорошо. — Олег исчезает.
— Вы знаете, — продолжает разговор Римма, — одна иностранка, я забыла её фамилию, швейцарка, по-моему, только родила в феврале, а в июне взошла на Аннапурну.
— Чего ты про иностранку, — говорит со смешком Володя, —ты сама на шестом месяце делала траверс Варзобской [8] пилы.
— Глаза у Машкова делаются вдруг хитрыми, ликующими. — Ты видел, Саныч, снегоход? Снегоход! «Лайка-2». Скоро затащим на плато.
— На себе?
— А как же?! С вертолёта бросишь — ничего не останется. Разберем и затащим. Придешь на плато, я тебя покатаю. Такси! — засветился весь Володя. — Только у нас и нигде в мире!
У вертолетной площадки внизу я видел машину, похожую на мотоцикл, но на гусеницах. Однако не представлял себе, что ее можно унести в рюкзаках по стене на плато.
— А трактор видел?!
— Как же, при мне грузили в вертолет в Джиргитале.
— «Владимировец», — с гордостью произносит Машков. — Теперь ничего на себе таскать не будем по поляне, от вертолета до лагеря. Сели и поехали.
— Да здесь всего-то метров двести...
— Пятьсот, Саныч, почти пятьсот. И по этому пути перенесены сотни тонн груза. На горбу. Кто носил, тот знает, что это такое.
Колесный новенький трактор ярко- красного цвета я уже фотографировал и так и сяк. Уж очень необычно смотрится он здесь, на леднике, на фоне ледовых стен пика Москва.
— Вот так и живем, — говорит Машков, — осмотришься, всё поймешь. А на Гору мы с тобой сходим по старой памяти. Ты «не боись»!
А я думал про себя: «Как вырос этот человек, как возмужал на такой работе! Может быть, я увлекаюсь, но думаю, что сейчас его можно было бы поставить рядом с Нансеном или Амундсеном. Когда-то я водил его на восхождения, теперь он поведёт меня».
•
Судьба Владимира Сергеевича Машкова складывается пока неудачно, если не трагично. На плато, в палатке, где находились Машков и Сабирова, взорвалась канистра с бензином. Владимир Сергеевич получил такие сильные ожоги, что его с трудом удалось спасти. Потом началась инфекционная желтуха, болезнь Боткина, занесённая при переливании крови, а дальше пошли и ещё большие неприятности иного плана... Другого человека, почти каждого из нас, все эти беды просто раздавили бы. Но Володю Машкова согнуть трудно.
Недавно они с Риммой были у меня в гостях, и Володя строит планы новых восхождений.
Вернувшись от Машкова, я залез в свой пуховый спальный мешок, и вспомнилось мне наше с ним восхождение, страшная стена, где мы едва не остались навсегда. Такое не забывается.
Я закрыл глаза и увидел, как мы шагаем по узенькой тропинке, выбитой на зелёном сочном лугу ногами альпинистов. Всякая дорога умна, а такая вот тропинка