Люди, испуганные невольно причиненным злом, разбежались.
Ика умерла на другой день.
Стражники схватили Илию.
Десять дней спустя разнесся слух, что община отдает трех человек в солдаты.
В то время в Далмации не существовало воинской повинности, однако общины насильно сдавали в солдаты непутевых людей.
На берегу собралось множество народу посмотреть, как Илию и двух его друзей под конвоем будут сажать на пароход.
Каждый пожелал им: «Скатертью дорожка!»
Поздним утром из графского дворца выходила маленькая полная женщина в шелковом платке, завязанном крест-накрест на груди, и с множеством золотых колец на пальцах, с тарелкой супа в одной руке и блюдцем с ломтиками лимона и померанца в другой. Женщина неторопливо входила в контору и, слегка поклонившись, ставила суп перед Девятым.
— Доброе утро, синьора Гарофола! — приветствовали ее островитяне. — Как почивали? В добром ли здравии?
— Здравствуйте, люди! — отвечала она землякам и шла с блюдцем обратно. — Пойдем, И-хан, молодой граф уже наверху.
И-хан направлялся за ней.
— Пи-пи-пи! Мой Попка! — звала Гарофола, с трудом поднимаясь по лестнице, которую почти целиком занимала своим широким задом. — Пи-пи-пи, мой Попочка! Он еще спит! Легче, легче, молодой граф, не будите его сразу!
Лет тридцать тому назад синьора Гарофола появилась во дворце в качестве кормилицы, потом стала прислугой, потом домоправительницей и в качестве таковой командовала даже И-ханом. Ходила молва, будто она украдкой поддерживала и пристраивала найденышей, которых горожане величали графами и графинями.
Покончив с супом, старый граф выходил во двор, за ним следовали писарь и крестьяне; граф поднимал голову к окнам бывшей крепостной башни, то же проделывали и остальные. И-хан и Гарофола тем временем распахивали окна и выносили на солнышко множество клеток с птицами, двух сычей на жердях, филинов, кречетов, горлиц и орленка; все это пернатое племя поднимало такой щебет, воркотню, крик и клекот, что могло оглушить и глухого.
И-хан торопливо сыпал просо, наливал воду и чистил клетки узников, а Гарофола только ласково разговаривала с ними, по-прежнему не выпуская из рук блюдце с ломтиками лимона и померанца.
Наконец распахивалось крайнее окно, и показывался высокий мужчина, лет тридцати, худой как щепка, лысый, беззубый, с красными, будто нарумяненными, щеками, рыжими щетинистыми усами и маленькими синими глазами.
— Доброе утро, молодой граф! — кричали островитяне.
— Доброе утро! — здоровался писарь.
— Доброе утро, папа! — приветствовал отца единственный сын и наследник графа Илы Девятого, граф Ила Десятый, и выносил старого облезшего попугая.
Вскоре в окне появлялась и Гарофола, и они вдвоем принимались промывать гноящиеся глаза птицы и смазывать ракией уцелевшие перья. Девятый не сводил с них глаз и наконец кричал:
— Бон джорно, Попка, бон джорно![28]
— Ответь папе! — уговаривал попугая Десятый.
— Поздоровайся, мой Попочка! — подхватывала Гарофола, и оба почесывали Попочку, а он потряхивал лысой головкой, словно силясь вспомнить, как полагается ответить на приветствие, и наконец орал: «Бон орно раф!»
Все довольны. А если старый граф бывал в добром настроении, он первым принимался рассказывать, каким умницей был Попочка в молодости. Вслед за старым графом то же повторяли Десятый, И-хан и Гарофола, которая часто твердила:
— Я вам говорю: это грех, прости господи, что он остался некрещеным; в молодости ума в нем было больше, чем у многих крещеных.
— Охотно верю, синьора Гарофола, — отзовется какой-нибудь хитрец, чтобы расположить в свою пользу влиятельную прислугу. — Почему бы не поверить! Ведь до чего же крохотная господская птица, а на нескольких языках говорит, и по-нашему, и по-итальянски, и по-немецки, а наши дети и в пять лет не знают столько слов на родном!
Если Девятый, сцепив руки, принимался вертеть большими пальцами, это означало, что он вспомнил о какой-то важной поправке, которую необходимо внести в заключенную недавно сделку, а так как без слуги в контору он не ходил, то, прежде чем отправиться, кричал:
— Пойдем, И-хан!
В ожидании слуги Девятый нетерпеливо расхаживал взад и вперед и наконец взрывался:
— И-хан! Ила! Корпо дела воштра мадонна! Господи прости! Слышишь, ты, осел, чего застрял, говорят тебе, есть дело!
— Будто я виноват, синьор! Думаете, мне очень приятно кормить этих птиц!