— Довольно! — кричал Девятый, стягивая пальцами кожу на лбу и собираясь с мыслями, чтобы выжать из себя какую-то фразу. Однако случались дни, когда эту святую тишину нарушал Попка. Насытившись и согревшись на солнышке, старый болтун начинал выкрикивать подряд все, что сохранила его память:
— Адиооо! Мала били мала. Ро-та, шагом марш! Раз! Два!
Тогда Девятый в бешенстве орал:
— Илия! Корпо дела!.. Сверну ему шею, если немедленно его не уберешь!
И-хан вероломно ухмылялся: ему доставляло большое удовольствие, когда хозяин сердился на попугая. Однако, если вслед за тем хозяин, диктуя, случайно пропускал какое-нибудь важное условие, И-хан, все еще обиженный, сурово напоминал о нем. Тогда Девятый поднимался, хватал И-хана за пуговицу жилета и милостиво хлопал его по плечу. Мир бывал снова восстановлен.
Прежде чем они кончали с делами, Десятый спускался вниз и, став столбом на пороге, пугливо таращил маленькие глазки.
— Папа, я пойду пройдусь!
Без такого доклада он уходить не смел.
Если отец в настроении, он ненадолго задержит сына — всегда на пороге, — пожалуется на тяжелые времена, на злостных неплательщиков, на свое мягкосердечие, из-за которого он в конце концов разорится. Если же он не в настроении, он лишь кивнет головой, но непременно при этом скажет:
— Слушай, ты, не смей только с тем встречаться!
— Бо-бо-же сохрани! Отец! Ни-ни-ни-ни, ей-бо-бо-гу! — покраснев по самые уши и заикаясь, выпалит Десятый. Заикался он при малейшем волнении, а краснел потому, что лгал, ибо с «тем», с графом Славо, он охотнее всего проводил время в кафане.
Десятый торопливо загребал своими длинными ногами, потряхивая при этом головой, ни дать ни взять прыгающая птица.
Улица на перекрестке упиралась в аптеку «У спасителя».
В этой аптеке вечно торчало пять-шесть досужих господ. Чаще всего это были толстый каноник из дворян, старый богатый доктор, скоробогач, воображавший, что не может прожить дня без лекарства, и некий шутник, о котором не знали, на какие средства он живет, но знали, что живет хорошо.
Десятый являлся в самую пору. Поджидали его всегда с нетерпением. Вздумай он пройти мимо, кто-нибудь обязательно остановил бы его.
Встречали его так, словно не виделись бог знает сколько времени.
— О каро, кариссимо мио![29] — тянул сквозь нос каноник.
— Да где же ты пропадаешь, дружище, а? Опять заболел? — спрашивал доктор.
— А ты знаешь, что случилось? — обращался с вопросом шутник.
— H…н… нет. А что, что? — торопил его Десятый.
— Как что, братец? Только послушай! — И он принимался плести всякие небылицы, чтобы его напугать, к примеру: по городу бродит бешеная собака; бежал из тюрьмы страшный разбойник, которого должны были приговорить к повешению; крестьяне взбунтовались против господ из-за поборов, и так далее.
Десятый бледнел, обливался потом, ни на миг не сомневаясь, что все это — сущая правда, хотя подобными баснями друзья потчевали его чуть не каждое утро. Натешившись, они отпускали его, и он крался по улице дальше, обходя встречных собак и вооруженных людей. Но прежде чем попасть наконец в Большую кафану, ему предстояло еще снести издевки и остроты юнцов всех сословий — уличных бездельников, приказчиков и мастеровых и, что больше всего его раздражало, — бесстыжие подмигивания молодых простолюдинок.
В будни молодой граф заставал здесь нескольких сидевших в сторонке офицеров, двух-трех отставных чиновников и среди них Славо Д. Десятый весьма вежливо здоровался со всеми, а особенно со Славо, который молча протягивал ему два пальца правой руки, поднимался и подходил к бильярду.
Десятый был прекрасный игрок. Кроме Славо, в городе ему не было равных, но каждый мог у него выиграть, сбив его с панталыку, сказав, например: «Этот удар не в счет, вы скиксовали!» Или: «Откуда у вас пятнадцать? Всего двенадцать, сударь!» И этого было достаточно, чтобы Десятый проиграл. Славо никогда так не делал; мало того, он не разрешал и другим его дразнить.
Перед обедом выходил на улицу и старый ростовщик в сопровождении своих должников и направлялся к монастырю. И-хан затворял окна и принимался разгуливать перед дворцом. Девятый, попрощавшись с островитянами, брал под руку своего старого друга, настоятеля фра Винценто — толстого итальянца, которого народ прозвал «фра Бочонком». Они, то и дело останавливаясь и споря на ходу, шли сначала по берегу, потом вокруг собора к рынку, где находилась Большая кафана и где к ним присоединялся Десятый. Оттуда они втроем поднимались по длинной улице, которая вела к уже упомянутой аптеке. Эта прогулка продолжалась добрый час. Процентщик шарил глазами по сторонам в надежде увидеть должника, которому следует напомнить о платеже, и в то же время внимательно слушал слова ученого друга о том, что сказал по тому или иному поводу святой Августин, Фома Аквинский или какой-нибудь знаменитый светский мудрец.