— Бог в помощь! Это дом Булиных? Можно войти? Где они? — спросил солдат, поднимаясь по ступеням.
Женщина в белом платке встала со скамейки, а та, что сидела на пороге, закрыла лицо руками. Дети сгрудились у порога.
— Бог в помощь! Да, Булиных. А тебе кого надо? — сказала женщина в белом платке.
Солдат уселся на ее место, снял шайкачу[30] и принялся утирать платком красное лицо и приглаживать пышные рыжие усы. Потом сунул платок под воротник, чтобы вытереть шею, и промолвил с расстановкой:
— Черт, ну и жарища! Значит, разбогатели, а? Где же они, где? Да, ведь сегодня воскресенье, верно, в корчме… Э, э, э! Дворец, настоящий дворец!
— Но скажите, прошу вас, кто вы? — спросила стоявшая позади него женщина. Голос ее немного дрожал.
— Я твой… по-моему, я прихожусь тебе деверем, знаешь Илию, того… должно быть, слышала.
Обе ахнули от удивления. Рябая тут же взяла себя в руки и поднялась.
— Здравствуйте!
— Ну, ну, а ты чья? — спросил Илия, вытаскивая из кармана патрон.
— Я Анна, вдова Периши.
— Что?.. Периша умер! — воскликнул солдат. На лице у него мелькнуло удивление и тотчас исчезло. Захватив пальцем немного помады из патрона, он помазал усы. — Черт! Значит, умер! А я и не знал! Так-то оно бывает, когда брат не думает о брате! Писал я несколько раз, но ни разу не ответили! — И приложился к фляге.
— Мы не получали писем! — сказала другая.
— Та-ак! Ну-ну, а ты жена Якова?
— Мария! Я тебя помню. Было мне лет десять, когда тебя… когда ты ушел в солдаты. Хорошо запомнила твое лицо, но теперь бы не узнала. Я дочь Марка Томича.
— Да ну? — удивился Илия, закуривая толстую цигарку. Потом, ткнув палкой в сторону малыша лет шести, спросил: — Мой племянник? До чего похож на покойного деда! Как тебя звать, а? Фу-у! Чего заревел, козленок! Подойди ты, девочка! И она хмурится! Дикари, как есть дикари. Гляди-ка, еще девочка! Чьи они?
— Все мои, — ответила Мария. — От покойного Периши не осталось детей.
— Оно и лучше. Зачем дети беднякам?
Мария вспыхнула и открыла было рот, чтобы ответить, но невестка прервала ее:
— Вот и братец!
По улице вслед за мальчиком, который указал дорогу Илии, валила толпа. От нее отделился высокий мужчина и зашагал быстрее. На нем был новый обшитый гайтаном гунь внакидку; сейчас, на быстром ходу, ему приходилось то и дело удерживать его движением плеч. Так обычно делают наши крестьяне, когда они чем-нибудь взволнованы.
— Черрт! Неужто Яков?
— Ахти! — всплеснула руками Мария, указывая на толпу. — Ахти! Как на потеху какую!
В толпу замешались даже женщины с малыми ребятами на руках.
— Черрт… Какие усищи, какие плечи! — крикнул Илия, шагнул навстречу брату и, схватив за плечи, поцеловал.
— Как ты? — едва вымолвил пораженный Яков.
— Хорошо, а ты! Черррт… настоящий гренадер! Обзавелся домом, кучей детей, похоронил брата, а я ничего и не знал. Ну, ну, ладно.
— Я… брат… я тебя никогда…
— Привет, земляки! — крикнул Илия заполнившей двор толпе.
— Здравствуй, Илия! С приездом! Ты, значит, живой! — закричали снизу.
— Я думал, что ты давно на том свете, и душу твою поминал, — произнес Яков.
— Ха-ха-ха! Вот здорово! Душу поминал! Ха-ха-ха!
— Покойный Шкулич, тот, что ушел с тобой, сказывал, когда вернулся, будто ты погиб в Италии, в каком-то бою, — продолжал Яков. — С тех пор все считали, что тебя нет в живых.
— Шкулич рассказывал! Значит, говорите, он окочурился!
— Истинная правда, как на духу, брат, хвалил тебя покойный Шкулич, — начал какой-то старичок, пуская дым из короткого чубука. — Что верно, то верно, брат, говорил, будто ты отличился в какой-то войне и якобы капитан…
— Я участвовал в двадцати пяти сражениях! — прервал его Илия, повернувшись спиной к своим, и, широко расставив руки, оперся на перила веранды. — В двадцати пяти, представляете? И чуть не в каждом втором бою бывал смертельно ранен! Подумаешь, проказа Шкулич им что-то наплел — слушайте его больше. Десять смертельных ран! Трудно поверить, но это так. Падаю, меня относят в лазарет, врач осматривает и говорит: «Тот!» — по-нашему значит: «Мертв!» Алзо[31], десять раз врач сказал: «Инфантерист Илия Пулин тот!» Они так выговаривают: Илия Пулин! А я полежу месяц, другой, пока вытечет из меня отравленная кровь, и становлюсь еще крепче. Алзо, у меня срослись три перебитых кости: лопатка, ребро и голень. И голень, представляете? Врачи никогда такого не видали. Впрочем, по порядку. Каждый раз, как поправлюсь, начальники мне говорят: «Пулин, вы полючиль солотой медаль, сейчас мошете домой!» А я им: «Нет, господа! Илия Пулин остается! Илия Пулин настоящий далматинец! Пока война, буду воевать!» И так, милые мои, вот этот рыцарь перенес двадцать боев и восемь смертельных ранений! — закончил Илия, ударив себя в грудь, и снова поднес к губам флягу.