Вспыхнуло незанавешенное окно — словно дом открыл желтый глаз: там зажгли лампу. В окне заметалась чья-то тень.
Ауезов и Дарменбай подумали об одном и том же: почему окно не занавешено? Значит, в доме никто не прячется? Тот, кто был им нужен, ускользнул?!
— Обожди меня здесь, — сказал Дарменбай, и, поднявшись, прошел в дом.
В комнате он увидел женщину и мальчика лет пяти — шести. Его появление явно испугало обоих, женщина побледнела, а мальчик поспешил укрыться за ее подол. От страха и растерянности женщина даже не поздоровалась с гостем и не предложила ему сесть.
— Живы-здоровы, женге[4]? — начал Дарменбай с традиционного вопроса — приветствия.
— Слава богу, — еле слышно ответила хозяйка.
— Ты что так испугалась?
— Я?.. Нет... — запинаясь, дрожащим голосом сказала женщина.
Мальчик еще глубже зарылся головой в подол матери. Он осторожно выглядывал оттуда, но, встречаясь глазами с Дарменбаем, снова прятался. Казалось, он боялся, что его отберут у матери.
Дарменбай смотрел на них в недоумении, потом мягко, успокаивающе проговорил:
— Не бойся, женге. Я не со злом пришел.
При звуке его голоса мальчик вдруг разревелся. Но женщина, почувствовав в тоне гостя дружелюбие и заботу, привлекла мальчика к себе:
— Не плачь, сынок. Дядя ничего плохого не сделает. Погляди: он без ружья.
Дарменбаю стало ясно, что недавно в этом доме разыгралась драма, до того напугавшая женщину и мальчика, что они до сих пор не могли прийти в себя. Он приблизился к мальчику и ласково погладил его по голове:
— Ой-о, такой молодчина — и на тебе, расхныкался, как девчонка!
Мальчик глянул на него со сторожким любопытством и крепче прижался к матери.
Не зная, что делать и что еще сказать, Дарменбай машинально обежал глазами комнату. Бедно, неуютно... В одном из углов — старая, потемневшая арша[5] со стершимися узорами. На ней туго набитые, верно, одеждой и другими вещами ковровые чехол и мешок. Все богатство этого дома... Корпе — ватных одеял — совсем мало. За печью шокшек, где хранится посуда. Деревянные черпаки, ложки покрыты пылью. На деревянных гвоздях, вбитых в стену, висят два мешка для муки, из плохо обработанной сыромяти, почти пустые. Возле печи расстелена коричневая, ветхая кошма, с кожаной протертой подушкой.
Дарменбай вздохнул и обратился к женщине, мягко, осторожно, чтобы не спугнуть ее:
— А где твой муж, женге?
Женщина смешалась:
— Он... пошел зажигать фонари.
От Дарменбая не укрылось ее смущение. Он взглянул на нее сочувственно и испытующе:
— Чего же вы все-таки боитесь?
Хозяйка промолчала. Она уже убедилась, что гость не из опасных, и жалела, что поначалу обошлась с ним неприветливо.
Желая загладить свою оплошность, она, отстранив сына, постелила гостю кошму.
Дарменбай сел, продолжая выжидательно смотреть на женщину. Решив, что она не слышала его вопроса, он повторил:
— Так чего же вы боитесь?
И опять этот вопрос привел женщину в замешательство. Будто что-то припомнив, она ободряюще провела ладонью по голове сына, потом торопливо подсела к очагу и принялась наполнять водой большой, черный от копоти кумган с крышкой.
Мальчик тут же подбежал к ней и цепко ухватился за подол ее платья, будто играя в «собачий хвост» — эту незамысловатую ребячью забаву.
Дарменбаю была дорога каждая минута. Но как заставишь говорить человека, явно уклоняющегося от откровенной беседы?
Увидев, что хозяйка собирается вскипятить чай, он протестующе покачал рукой:
— Женге, мне не до чая, спешу. Ты бы все-таки объяснила: отчего вы такие напуганные?
Женщина, зажигая спичку, сказала:
— Кайным[6], вы попейте чаю, за чаем я все расскажу.
Дарменбаю ничего не оставалось, как уважить просьбу хозяйки. Прихлебывая чай, он слушал ее сбивчивый рассказ:
— Нынче, еще рассвет не занялся... приехали какие-то неизвестные. А потом еще один. Тоже на коне. Ох, страшный... Глаза как у волка. Лицо черное, разбойничье... И словно кровью от него пахнет... А за плечом двустволка. Он начал кричать на хозяина, грозить ему...
Женщина, по обычаю, не называла своего мужа по имени. Временами она косилась на Дарменбая, желая убедиться, внимательно ли он ее слушает, тот поощряюще кивал, и она продолжала:
— Черный, значит, велел хозяину идти с ним к реке. Хозяин просил его обождать, пока рассветет, но черный и слушать ни о чем не хотел. Сорвал с плеча ружье и говорит: не пойдешь — пристрелю, как собаку. У меня душа ушла в пятки... Вся как ватная, еле на ногах держусь... Тут сынишка проснулся, увидел черного — и в слезы. Тот — к сыну, зажал ему рот ладонью. Я обмерла от страха, гляжу на хозяина, а ни словечка не могу вымолвить. Да и боялась шуметь — чтоб не навлечь беду на наши головы... Черный отпустил сынишку, толкнул хозяина к выходу. Что нам было делать? Я кинулась к сыну, а хозяин ушел...