Он пил, не сводя с нее взгляда профессионального ловеласа, и она поняла, что немало невинных жертв не устояло перед этими глазами, черными и затягивающими, как два тоннеля.
– Вы действительно интересная женщина. Теперь я понимаю Ярика… – он ненадолго замолчал. – Я давно думал о том, что вы сказали. О своем (он сделал ударение на этом слове) праве говорить с тем, с кем хочу! Тот, кто берется за перо, волей-неволей вступает в диалог со своими кумирами. И разница лишь в том, что для одних собеседниками или оппонентами становятся Гамсун, Воннегут или Кортасар, а для других – авторы комиксов о черепашках Ниндзя! И этот диалог определяет отношение к миру или, наоборот – противопоставление миру себя и себе подобных. Без оппонента был только Господь Бог. Он спорил или соглашался с самим собой. Ведь сказано в Священном Писании: «И увидел Бог, что это хорошо!» Но с чем он сравнивал то, что смастерил, чтобы определить это как «хорошо»? Вот в чем вопрос. Скажи, с кем ты говоришь, и я скажу, кто ты… Я отдаю предпочтение беседам с великими мира сего. И мой костюм при этом не имеет никакого значения!
Влада заметила, что, жестикулируя, он пролил чуточку вина на свой стильный белый галстук.
– Снимите галстук, вы его совсем испортили. Надо замыть…
– А? Да… да… – отозвался Дартов и покорно снял с шеи галстук. – Можно, я закурю?
– Пожалуйста. Я открою иллюминатор…
Свежий воздух ворвался в каюту.
– Извините, я вас напугал, – опомнился Жан.
– Нисколько. Я не хотела вас обидеть. Костюм у вас просто замечательный! И закончим на этом.
– Закончим… – согласился он и опустил голову на грудь.
– Вам пора в постельку! – улыбнулась она. – Думаю, вы сегодня немного перебрали и этот бокал был вашей последней каплей, не так ли? Идите к себе! Насколько я знаю, вас ждет жена. Кстати, гораздо загадочнее, чем я! Все только о ней и судачат. Мол, это ваша турецкая пленница… Вы создали себе демонический имидж!
– Жена? – отвлекся от своих мыслей Дартов. – Да, да, жена… Я забыл… Это не жена…
– Неужели – молодой холостяк? – продолжала иронизировать Влада. Дартов поднял на нее свои тяжелые хмельные глаза, и она сразу прекратила веселиться: что-то знакомое и близкое мелькнуло в этом взгляде – «что с вашими глазами?..»
– Вы любили когда-нибудь? Вы знаете, что такое любить пустоту? Что вы можете об этом знать!
Он быстро поднялся и, сдержав свои чувства, сказал:
– Простите. Мне пора. Рад был с вами познакомиться… Кстати, Ярик говорил, что у вас удивительное имя, забыл, кажется…
– Милена, – подсказала Влада и протянула ему руку. Он пожал ее, и Владе показалось, что рука попала в тиски.
– Доброй ночи, – попрощался Дартов, – мы еще встретимся…
– …В аду?
– Это была бы замечательная встреча!
Он осторожно закрыл за собой дверь. Его белый залитый вином галстук осталась лежать у нее на столе.
Дартов нетвердой походкой преодолевал длинный коридор, покрытый красной ковровой дорожкой. «Эта тоже ничего, – рассуждал он. – Хотя, по большому счету… Все – пустыня…»
…Ему всегда всего не хватало, всего казалось мало. Если бы мог, он бы заглотил весь мир. Но это не спасло бы его от вопроса – что дальше? Он понимал, что эта ненасытная жажда – следствие давней «детской травмы», когда от родителей, людей простых (мать и отец работали на металлургическом заводе), услышал: «Ты – ничтожество! Из тебя никогда ничего не получится! И не старайся!» С тех пор он постоянно пытался доказать им, себе, миру, что он – есть на белом свете. Фокус с тем давним стишком-гимном удался и позволил двинуться дальше. Но теперь он мечтал остановиться и понимал, что есть только одно, что способно дать забвение: ТА женщина…
…Он увидел ее в Париже, дома у переводчика Огюстена Флери. Если бы не дождь в сумерках, в шорох которого так органично вплеталась музыка Леграна, лившаяся из приемника, если бы Огюстен не оставил его одного, выйдя за чем-то в магазин, если бы не чудаковатое пристрастие хозяина к старинным канделябрам, которые вечером освещали помещение, если бы не еще с десяток подобных мелочей-совпадений, действующих на подсознание, Дартов, возможно, избежал бы той болезни, которая поразила его в половине девятого вечера в самом центре Парижа осенью во вторник года 1992-го.
Дождь в Париже… Красные и синие зонтики, шуршание шин, шелест плащей, сумерки и музыка где-то внизу, сиреневые пятна света на тротуарах… Он сидел, по плечи утопая в кресле, и блики от десятка свечей играли на обитых шелком стенах. Дождь в Париже вечером имел имя и лицо Жака Превера…