Когда мы подъехали к главному входу Северной резиденции и я вышел из автомобиля, ко мне подошел Лу Чжунлинь. Это была моя первая с ним встреча. Он пожал мне руку и спросил:
— Господин Пу И, вы намерены оставаться императором или хотите стать обыкновенным гражданином?
— Отныне я хочу стать обыкновенным гражданином.
— Хорошо! — засмеялся Лу Чжунлинь. — Тогда я буду охранять вас.
Он добавил, что, поскольку существует Китайская республика, бессмысленно сохранять титул императора и мне, как гражданину, следует хорошенько служить стране.
— Вы теперь гражданин, — значит, у вас будет право избирать и быть избранным, — добавил Чжан Би. — Вы даже сможете в будущем стать президентом!
При слове "президент" мне стало не по себе. Я прекрасно понимал, что должен отойти от общественной жизни и ждать удобного случая. Поэтому я сказал:
— Я давно уже думал отказаться от "Льготных условий", и их аннулирование совпадает с моим желанием. Я полностью одобряю ваши слова. Будучи императором, я был лишен свободы, теперь я ее получил.
Когда я закончил, солдаты национальной армии, стоявшие вокруг, зааплодировали.
Моя последняя фраза в какой-то степени соответствовала истине. Мне действительно были противны ограничения и преграды, которыми окружали меня князья к сановники. Я хотел свободы, хотел свободно, по своему разумению, осуществить свою мечту — вновь сесть на потерянный трон.
В Северной резиденции
Я поспешил в Северную резиденцию, у ворот которой стояли часовые национальной армии. В кабинете отца я подумал, что нахожусь скорее в пасти тигра, чем в резиденции князя. Прежде всего я должен был выяснить, насколько опасно мое положение. До выезда из Запретного города я попросил людей отправить письма ближайшим доверенным помощникам за пределами дворца с просьбой немедленно что-нибудь предпринять, чтобы вызволить меня из рук национальной армии. Однако от них никаких сообщений не поступало, да и вообще нельзя было ничего узнать о том, что происходит в мире. Мне очень хотелось с кем-нибудь посоветоваться, услышать несколько утешительных слов. Поведение же отца в создавшейся ситуации только разочаровало меня. Он был напуган еще больше, чем я. С того момента, как я вошел в Северную резиденцию, он не мог даже постоять спокойно, не то чтобы сидеть. Он или ходил взад и вперед, что-то бурча себе под нос, или беспокойно выбегал из комнаты, вбегал обратно, усугубляя и без того напряженную обстановку. Наконец, не в силах больше сдерживаться, я стал просить его:
— Ваше высочество, сядьте, нужно посоветоваться! Надо что-то придумать!
— Что-нибудь придумать? Хорошо, хорошо! — Он сел, не прошло и двух минут, как снова вскочил. — И Цзай Сюнь не показывается! — Сказав невпопад еще несколько фраз, он заходил взад и вперед по комнате.
— Надо выяснить обстановку!
— Вы… выяснить обстановку? Да, да!
Он вышел, через мгновение вернулся.
— Не… Не разрешают выходить! У ворот солдаты!
— Позвоните тогда по телефону!
— Позвонить по телефону. Хорошо, хорошо. — Сделав несколько шагов, отец вернулся и спросил: — А кому звонить?
Видя, что помощник из него плохой, я велел евнухам пригласить старших сановников двора. В то время Жун Юань лечился в иностранном госпитале (он вышел из госпиталя лишь два месяца спустя), Ци Лин был занят перевозкой моих вещей, улаживая вопрос о дворцовых евнухах и служанках, Бао Си заботился о двух императорских наложницах, которые остались во дворце. Лишь Шао Ин находился около меня, но его состояние было ненамного лучше, чем у отца, который так никуда и не смог позвонить. К счастью, вскоре один за другим стали появляться остальные князья, сановники, наставники. И если бы не они, не знаю, к чему бы привела паника, охватившая великокняжескую резиденцию. Самые приятные новости к вечеру принес Джонстон. Благодаря его быстрым и энергичным действиям дуайен дипломатического корпуса голландский посланник Удендайк, английский посланник Маклей и японский посланник Ёсидзава уже выразили протест Ван Чжэнтину — новому министру иностранных дел временного кабинета. Ван Чжэнтин гарантировал им безопасность моей жизни и имущества. Это известие несколько успокоило людей, собравшихся в Северной резиденции, однако для моего отца такое успокоение вроде было недостаточным. Джонстон впоследствии так описывал события того вечера в своей книге:
"Он встретил меня в большой приемной, где было полно маньчжурской знати и чиновников Департамента двора… Прежде всего я должен был доложить о результатах посещения Министерства иностранных дел тремя посланниками. Они уже знали от Цзай Тао, что утром мы вели переговоры в голландской миссии, и, естественно, спешили узнать, как проходила встреча с доктором Ваном. Все внимательно слушали меня, кроме великого князя Чуня, который, пока я говорил, бесцельно слонялся по комнате. Несколько раз он внезапно ускорял шаги, подбегал ко мне и бормотал что-то невнятное, заикаясь больше обычного. Смысл его слов каждый раз сводился к следующему: "Попросите императора не бояться!" — замечание совершенно излишнее, ибо сам он был перепуган значительно больше императора. Наконец мне это надоело, и я сказал ему: "Его величество стоит рядом со мной, почему вы сами ему это не скажете?" Но он был слишком взволнован, чтобы заметить мою резкость, и продолжал бесцельно кружить по комнате…"
В тот вечер я был особенно недоволен еще одним поступком отца.
Вскоре после Джонстона пришел Чжэн Сяосюй с двумя японцами. С тех пор как я пожертвовал деньги в помощь пострадавшим от землетрясения в Токио, между японской миссией и моими "преданными" чиновниками установилась связь. После прихода на службу во дворец Ло Чжэньюй и Чжэн Сяосюй установили контакт с японскими казармами. На этот раз Чжэн Сяосюй вместе с полковником Такэмото из Посольского квартала выработали план моего побега из Северной резиденции. По этому плану подчиненный Такэмото капитан Накахира Цунэмура, переодевшись в гражданскую одежду, должен был прийти ко мне вместе с доктором и под предлогом отправки в госпиталь перевезти меня в японские казармы. Однако когда Чжэн Сяосюй вместе с капитаном и доктором приехали в Северную резиденцию и рассказали о своем плане, они встретили единодушное возражение князей и чиновников. Последние считали, что таким способом очень трудно проскользнуть мимо стоящих у ворот солдат, а на улице легко наскочить на патруль национальной армии. Если побег обнаружится, всем станет только хуже. Больше всех возражал мой отец, приводя такие доводы: "Даже если вы и убежите в Посольский квартал, придет Фэн Юйсян и спросит. Что я ему отвечу?" В итоге Чжэн Сяосюя и японцев проводили до ворот.
На следующий день ограничения усилились: из ворот Северной резиденции никого не выпускали, разрешалось только входить. Затем последовало некоторое послабление — разрешили входить и выходить только наставникам Чэнь Баошэню и Чжу Ифаню, а также сановникам. Иностранцев вообще не впускали. В связи с этим в Северной резиденции вновь началась паника: если уж национальная армия не считается синостранцами, значит, никаких гарантий больше чет. Позднее оба моих наставника, поразмыслив, решили, что до сих пор не было властей, которые не боялись бы иностранцев, и раз Ван Чжэнтин дал гарантию посланникам трех государств, вряд ли он станет отказываться от своих слов. Их слова всем показались разумными, но я все же испытывал беспокойство. Все верно, однако кто мог знать, что думают по этому поводу солдаты у ворот. В те годы в ходу была такая поговорка: "Когда встречаются обладатель ученой степени и солдат, правым всегда оказывается последний". Какие бы гарантии ни давали Хуан Фу и Ван Чжэнтин, моя жизнь зависела прежде всего от солдат, с оружием в руках стоявших у ворот. И если бы они вдруг решили что-либо предпринять, боюсь, что тогда не помогли бы никакие гарантии. Чем больше я об этом думал, тем больше жалел, что не постарался выйти вместе с Чжэн Сяосюем и приведенными им японцами. И отца я винил за то, что он, заботясь только о себе, не беспокоился о моей безопасности.
Как раз в это время из Тяньцзиня вернулся Ло Чжэньюй. Когда армия Фэн Юйсяна устанавливала свою охрану вокруг императорского дворца, он в международном вагоне поезда Пекин — Тяньцзинь [48]отправился за помощью к японцам. Прибыв в штаб японского гарнизона города Тяньцзиня, от офицера штаба Канэко Ло Чжэньюй узнал, что Лу Чжунлинь уже вошел в Запретный город. Тот же офицер передал, что начальник японского штаба просит его пойти к Дуань Цижую, который к тому времени получил от Чжэн Сяосюя телеграмму о помощи. Телеграмма была прислана из Пекина от имени полковника Такэмото. Дуань Цижуй тоже ответил телеграммой, в которой выражал протест против давления на дворец со стороны Фэн Юйсяна. Прочитав телеграмму, Ло Чжэньюй понял, что Дуань Цижуй намеревается вновь вернуться к общественной жизни, и решил, что ситуация не столь уж серьезна. Однако он по-прежнему настойчиво просил японское командование в Тяньцзине открыто выразить мне свою поддержку, и его заверили, что в Пекине меня будет охранять полковник Такэмото. Вернувшись в Пекин, Ло Чжэньюй отправился к полковнику Такэмото, с которым договорился, что вблизи Северной резиденции начнет патрулировать японская кавалерия и что если национальная армия предпримет какие-либо действия против Северной резиденции, японский гарнизон немедленно прибегнет к решительным мерам. По словам Чэнь Баошэня, японцы даже намеревались прислать в Северную резиденцию военных почтовых голубей на случай внезапной тревоги (позднее, опасаясь, что об этом узнает национальная армия, от этой идеи отказались); я же проникся еще большей благодарностью к японцам. Ло Чжэньюй занял в моей душе такое же место, что и Чжэн Сяосюй, а отец совсем отошел на задний план.
48
Во время гражданской (междоусобной) войны поезда часто задерживались милитаристами: сообщение между Пекином и Тяньцзинем было нерегулярным. Однако ввиду того что данный состав поезда был сформирован по предложению Посольского квартала, воюющие стороны не осмелились его задержать.