Я снова взглянула на Фарага, который с улыбкой наблюдал за мной, и в отчаянии покачала головой:
— Не думаю, что выдержу это испытание.
— Разве на первом уступе тебе пришлось таскать камни?
— Нет, — признала я.
— Вот никто и не говорит, что тебе зашьют глаза проволокой.
— А если зашьют?
— Тебе было больно, когда тебя заклеймили первым крестом?
— Нет, — снова признала я, хотя, наверное, стоило упомянуть о незначительной подробности — ударе по голове.
— Значит, читай дальше и не волнуйся. У Аби-Руджа Иясуса на веках дыр не было, правда ведь?
— Нет.
— Ты не задумывалась о том, что мы были во власти ставрофилахов шесть часов, а они только нанесли нам небольшой шрам? Ты поняла, что они прекрасно знают, кто мы, и все равно позволяют нам пройти испытания? По какой-то непонятной причине они совсем нас не боятся. Они будто говорят нам: «Вперед, придите в наш Рай Земной, если только сможете!» Они очень уверены в себе, вплоть до того, что подсунули в пиджак капитана подсказку для следующего испытания. Они могли бы этого не делать, — предположил он, — и мы бы сейчас без толку ломали головы.
— Они бросают нам вызов? — удивилась я.
— Не думаю. Скорее похоже, что они нас приглашают. — Он провел рукой по бороде, которая была светлее кожи, и изобразил гримасу отчаяния. — Ты что, не собираешься дочитывать про второй уступ?
— Я по горло сыта Данте, ставрофилахами и капитаном Глаузер-Рёйстом! Более того, я по горло сыта почти всем, что как-то связано с этой историей! — возмущенно воскликнула я.
— И ты по горло сыта… — начал было он, продолжая цепочку моих жалоб, но резко остановился, натянуто усмехнулся и строго посмотрел на меня: — Оттавия, пожалуйста, читай дальше!
Я послушно опустила глаза к книге и продолжила.
Далее следовал длинный и нудный фрагмент, в котором Данте заводит разговор со всеми душами, которые хотят поведать ему о своих жизнях и о причинах, по которым они находятся на этом уступе: Сапией деи Сальвани; Гвидо дель Дукой, Риньери да Кальболи… Все они были ужасными завистниками, которые больше радовались чужим бедам, чем собственному счастью. Наконец скучная песнь четырнадцатая заканчивается, и начинается пятнадцатая, в которой Данте с Вергилием опять остаются одни. К ним направляется ярчайший свет, бьющий в глаза Данте и заставляющий его прикрыть их рукой. Это ангел-хранитель второго круга, который пришел стереть еще одну букву «Ρ» со лба поэта и провести их к началу лестницы, ведущей к третьему уступу. Делая это, он, на удивление, поет гимны «Beati misericordes» и «Радуйся, громящий вражьи рати!».
— И все, — сказала я, увидев, что песнь кончается.
— Что ж, теперь нам надо узнать, что такое «Агиос Константинос Аканзон».
— Для этого нужен капитан. Обращаться с компьютером умеет только он.
Фараг удивленно посмотрел на меня.
— Но разве это не тайный архив Ватикана? — спросил он, оглядываясь по сторонам.
— Ты совершенно прав! — сказала я, вставая со стула. — Для чего тут сидят все эти люди?
Я решительно распахнула дверь и вышла, намереваясь захватить первого, кто мне попадется под руку, но при этом со всего размаху наткнулась на Кремня, который собирался вломиться в лабораторию, как бульдозер.
— Капитан!
— Вы собирались по важным делам, доктор?
— Ну, как сказать, нет. Я хотела…
— Ну, тогда заходите. Мне нужно сообщить вам нечто важное.
Я вернулась назад и уселась на свое место. Фараг снова недовольно нахмурил лоб.
— Профессор, прежде всего я хотел бы извиниться за свое утреннее поведение, — смиренно сказал Кремень, усаживаясь между мною и Фарагом. — Я довольно плохо чувствовал себя, но я не умею болеть.
— Я заметил.
— Понимаете, — продолжал извиняться капитан, — когда мне нехорошо, я становлюсь просто невыносим. Я не привык лежать в кровати даже с температурой за сорок. Полагаю, я оказался отвратительным хозяином, и приношу свои извинения.
— Ладно, Каспар, тема закрыта, — заключил Фараг, махнув рукой, чтобы показать, что эта дверь навсегда закрывается.
— Что ж, тогда теперь, — вздохнул Кремень, расстегивая пиджак и усаживаясь поудобнее, — я без дальнейших предисловий сообщу вам о создавшейся ситуации. Я только что доложил Папе и государственному секретарю обо всем, что произошло с нами в Сиракузах и здесь, в Риме. Его Святейшество мои слова заметно поразили. Может быть, вы забыли, но сегодня у него день рождения. Его Святейшеству исполняется 80 лет, и, несмотря на свои многочисленные обязанности, он нашел время, чтобы меня принять. Я говорю это для того, чтобы вы видели, насколько задача, которую мы решаем, важна для церкви. Несмотря на то что он был очень уставшим и не мог говорить ясно, посредством его высокопреосвященства он сообщил мне, что доволен и будет молиться за нас каждый день.