— Почему ты так в этом уверен? — упрекнула я его, подходя поближе, но получила ответ, прочтя находящуюся под фигурой надпись: «Βορεας». — Ладно, не отвечай, уже знаю.
— А там, напротив, Нот, сто процентов, — сказал Фараг, торопясь туда, чтобы проверить свою догадку. — Точно, Нот, тёплый южный ветер, приносящий дожди.
— То есть над каждым из этих двенадцати полукруглых отверстий расположен ветер, — подытожил Кремень, не двигаясь с места.
Да, это были двенадцать сыновей наводящего ужас Эола, почитавшиеся в древности как боги, ибо они являли собой всё могущество сил природы. Для греков, да и не только для них, ветры были божествами, от которых зависела жизненно важная смена времён года, которые собирали облака и вызывали бури, волновали моря и приносили дожди, и, кроме того, именно от них зависело, нагреют солнечные лучи землю или сожгут её. Но вдобавок, как если бы всего этого было недостаточно, они осознавали, что человек умирает, если ветер не проникает в его тело посредством дыхания, так что от этих богов полностью зависела жизнь.
Следуя по часовой стрелке, здесь были старый Борей во всей своей грубой мощи, как его и описал Фараг; затем шёл Геллеспонтий, символизируемый бурей; потом Апелиот — полная фруктами и зерном земля; благотворный Эвр, «добрый ветер» с востока, «легкотекущий» Эвр, изображённый в виде зрелого мужчины с зарождающейся лысиной; Эвронот; Нот, южный ветер, представленный в виде юноши, с крыльев которого стекала роса; Либанот; Липс — безбородый юнец с раздутыми щеками, несущий «афластон»[50]; юный Зефир, западный ветер, который вместе со своей возлюбленной нимфой Хлоридой рассыпал цветы на свой чёрный ботрос; Аргест, запечатлённый в виде звезды; Фраский, увенчанный облаками; и, наконец, ужасный Апарктий с бородатым лицом и хмурым лбом. Между двумя последними из них находился вход в пещеру, через который мы вошли.
Фигуры четырёх важнейших ветров: Борея, Эвра, Нота и Зефира, были более крупными и законченными; остальные были меньше и не так хорошо проработанными. По красоте эти изображения византийского типа можно было сравнить с напольными рельефами, запечатляющими гордыню в Великой клоаке. Их, несомненно, выполнил один и тот же художник, и очень жаль, что его имя не сохранилось в истории, так как его работы были на высоте лучших произведений скульптуры. Возможно даже, хотя нужно всё проанализировать, что он работал только на братство, что придало бы его творениям исключительную дополнительную ценность.
— А что с саркофагом? — вдруг спросил Глаузер-Рёйст, отрываясь от ветров.
— Правда, впечатляет? — проговорила я, подходя ближе. — Размеры колоссальные. Обратите внимание, капитан, что надгробная доска на уровне вашей головы.
— Но кто в нём похоронен?
— Не уверена. Мне нужно осмотреть горельеф верхней крышки.
Фараг тоже подошёл к порфировой громадине, с любопытством оглядывая её. Я направилась к изголовью, чтобы посмотреть последний из боковых рельефов прежде, чем дерзнуть сформулировать сумасшедшую гипотезу, крутившуюся у меня в голове. Но все мои сомнения развеялись при виде классического профиля, тонко прорезанного на лавратоне пурпурного камня: в окружении лаврового венка здесь виднелось то же лицо с выпуклыми глазами и бычьей шеей, которое изображено на солидусе, кусочке золота, известном среди историков как «средневековый доллар», могущественной монете, созданной в IV веке императором Константином Великим.
— Это невозможно! — закричал Фараг так, что я подпрыгнула. — Оттавия, ты не поверишь, тут такое написано!
Я безуспешно поискала Фарага глазами, пытаясь определить, откуда идёт его голос, но это не удалось мне до тех пор, пока его второй возглас, раздавшийся прямо надо мной, не заставил меня поднять голову. Там, наверху, на четвереньках на надгробии, широко открыв глаза, с остолбеневшим видом стоял профессор Босвелл собственной персоной.
— Оттавия, клянусь, ты не поверишь! — не унимался он. — Клянусь, ты не поверишь, Оттавия, но это правда!
— Профессор, хватит нести чепуху! — загремел справа от меня голос капитана. — Будьте добры объясниться!
Но Фараг не обратил на него никакого внимания и продолжал смотреть на меня с безумным видом.
— Басилея, клянусь, это невероятно! Знаешь, что тут написано? Знаешь что?
Услышав, что он снова называет меня Басилеей, сердце моё заколотилось.
— Если ты не скажешь, — осторожно начала я, сглатывая слюну, — вряд ли я смогу догадаться, хотя некоторые подозрения у меня есть.