Тихое пение послышалось вдали. Это рабы, погоняемые надсмотрщиками, обреченно шли по дороге. Пение приближалось, можно было уже разобрать слова. Унылая пентатоника[31] воспевала богиню плодородия Инанну. Один из надсмотрщиков подошел к высокому худому рабу, который отличался от всех необычным хрупким телосложением и более светлой кожей.
– Пошевеливайся! – крикнул он ему, угрожая плетью.
– Да, господин, – тихо ответил Анри.
– Обопрись на меня, – Вэй подставил другу плечо.
– Вэй, я скоро сдохну на этих работах, – тяжело вздохнул Анри. – Мы уже полгода тут торчим.
– Потерпи, друг, скоро жатва закончится.
– Работа здесь никогда не кончится, – ответил Анри и крепко выругался. – Они собирают два урожая в год. Потом нам дадут плуг и погонят на распашку. Эрнесто повезло больше, его хоть на финики поставили.
Босая нога Анри больно ударилась о большой камень, притаившийся в дорожной пыли. Он споткнулся и упал.
– Эрнесто с физиологией повезло, вон какой здоровый! – сказал Вэй, помогая другу подняться. – По этим пальмам еще лазать надо уметь, как обезьяна. Так не каждый сможет. Да и риск больше, в любой момент можно упасть и разбиться насмерть!
– Тут тоже запросто свернуть шею, вон какие камни, так и лезут под ноги, – с сарказмом ответил Анри, отряхивая пыль с давно уже замызганной набедренной повязки.
– Стой! – крикнул надсмотрщик. – Разбирайте серпы!
Рабы по одному подходили к телеге, запряженной двумя волами. Животные грозно смотрели исподлобья и фыркали, втягивая пыльный воздух. На телеге сидел писец – специальный человек, который в данном случае занимался учетом имущества. Этот древний своеобразный счетовод-бухгалтер выдавал по одному серпу в руки, а в конце дня собирал их обратно, тщательно пересчитывая. Вид у него был надменный – точно сын какого-нибудь вельможи. Набедренная повязка, украшенная горизонтальным голубым рисунком, доходила почти до пола, а в широкий кожаный пояс какой-то искусный ювелир вставил пылающий на солнце сердолик. Писец так старался показать свою значимость, высоко задирая голову, что его жиденькая клиновидная бородка торчала, словно стрела, вызывая плохо скрываемые улыбки окружающих.
– Опять тупые выдали, – с досадой сказал Вэй.
Бронзовый полевой инструмент был увесистым, но плохо заточенным, вероятно специально, чтобы надсмотрщики были в большей безопасности.
Анри и Вэй взяли свои серпы и принялись за работу. Тупые лезвия плохо срезали колосья, ладони их поначалу были истерты в кровь, но потом покрылись мозолями и уже не чувствовали грубых бронзовых ручек.
Наступала жара, капли пота лились градом по лбу и щипали глаза, кислое ячменное пиво совсем не утоляло жажду, пить от него хотелось еще больше. Вдруг плеть вихрем взметнулась над головой Вэя и опустилась на его мокрую от пота спину. Он обернулся, изо всех сил пряча гримасу боли. Глаза надсмотрщика гневно смотрели на него.
– Я уже тебе говорил: не помогать ему! – в бешенстве кричал надсмотрщик, тыкая плетью в Анри.
– Да, господин, – смиренно ответил Вэй и сочувственно посмотрел на друга.
Анри было тяжело, ведь он не привык к земному климату: работа по созданию атмосфер в дальних колониях предполагала длительное нахождение в космосе. Несмотря на искусственную гравитацию, здоровье Анри было подорвано: его костная и мышечная масса уменьшились, а кровообращение ухудшилось. К тому же Анри был натурально рождённым и имел слабое здоровье, чем отличался от людей, появившихся в инкубаторе Родильного Центра. Вэй как мог облегчал ему работу в поле, когда не видел надсмотрщик, но это слабо помогало, Анри с каждым днем чувствовал себя всё хуже.
Наконец, наступил вечер, ячмень был уложен в снопы, погружен на телеги. Уставшие рабы возвращались с поля, еле волоча ноги в придорожной пыли, и пели славную песнь богине Инанне.
Вскоре показалась деревушка, утыканная тесными глиняными хижинами, крышами которых служили связанные в прямоугольные блоки ветви тростника. В этих домиках ночевали невольники. Местный повар был скуп на разнообразие, в меню каждый день было одно и то же.
– Вэй, опять эта ужасная ячменная каша, – жаловался Анри, заглядывая в глиняную плошку. – В поле ячмень, в каше ячмень, в лепешке ячмень. Кошмар!
– А ты думал, тебе здесь принтер подадут? – хмыкнул Вэй.
– Ну не принтер, конечно, но к людям здесь относятся как к скоту!
– Мы и есть для них скот.
– Это Сэм во всем виноват! Будь он тут, я бы начистил ему морду! Себя-то он поселил во дворце, естпьет с царем, ни в чем не нуждается. Купец, понимаешь! А нас рабами обозвал, вот и томимся тут. За что он нас так невзлюбил?
31
Пентатоника – звуковой ряд, состоящий не из семи, а из пяти нот, использовавшийся музыкантами Древнего мира.