— Когда мы уедем? — спросил тот уже из-под тонкого покрывала.
— Завтра утром, — ответил Эйнор. Помолчал и сказал: — Я не буду тебя наказывать. По-моему, ты себя уже наказал. Отдыхай.
— Эйнор, — Гарав повозился на ложе. — Расскажи мне про Нуменор. Пожалуйста.
Эйнор помедил секунду, потом подошёл и уселся на пол рядом с ложем оруженосца.
— Ну слушай, — сказал он.
Гарав спал. Спал, уткнув нос в сгиб закинутой на лоб руки, спал, ровно и спокойно дыша. Эйнор улыбнулся и продолжал петь:
Он продолжал петь, и голос его был весёлым, хотя на ресницах рыцаря дрожали слёзы.
…Когда Фередир вошёл в палатку — усталый, раздражённый и злой, — то на пороге остановился и махнул здоровой рукой.
Гарав спал на своём ложе. А рядом, растянувшись на полу и устроив щёку на локте неловко вывернутой руки, явственно сопел носом кардоланский рыцарь Эйнор сын Иолфа.
Судя по лицам, обоим снилось что-то очень хорошее.
Глава 16, в которой Гарав осознаёт, что война — очень сложное занятие
Артедайнцы приехали к Нараку ночью, когда Гарав маялся за партией в «башни»[54] с Фередиром — до конца дежурства оставалось полчаса, не больше. Играть с Фередиром было невозможно, потому что он играть толком не умел и не хотел учиться — но считал себя великим мастером. Эйнор, который, собственно, и научил Гарава этой интереснейшей игре, на предложение сыграть партию сказал несколько достаточно грубых слов и уткнулся в какие-то списки, разложенные на столе. Другой рыцарь и оба его оруженосца просто дремали на лавках (а Гарав уже по себе знал, что в таких случаях людей будить чревато).
Нарак вышел из покоев сам, нетерпеливо дёрнул рукой — «сидите!» — и остался стоять посреди караулки, неотрывно глядя на дверь. С ним были — вышли из кабинета, хотя Гарав мог поклясться, что туда они не входили! — новый майордом, двое из трёх сенешалей и — Гэндальф, который нагло не узнал заулыбавшихся мальчишек. А буквально через минуту в смежных комнатах зазвучали шаги, негромкие голоса; Нарак снова жестом остановил повскакавших было дежурных — и в караулку следом за третьим сенешалем вошли несколько человек, среди которых выделялся один… Никогда раньше Гарав не видел Арвелега, но понял, что это — князь. Вместе с людьми были трое эльфов-нолдоров — двое очень похожих на Элронда, но неуловимо моложе, третий — незакомый, на одежде которого был вышит лист. Вся компания, так и не проронив ни единого слова, вернулась в княжеский кабинет — будто в какой-то странной игре. Гарав уже хотел назадавать целую кучу вопросов, но Эйнор превентивно поднял глаза и с полминуты смотрел на оруженосца, пока тот, вздохнув, не вернулся к игре, так ничего и не сказав.
Когда вернулись в комнаты, предварительно перекусив, стоя на ногах, элем и печеньями, то оба оруженосца завалились спать, а Эйнор, притащивший с собой кучу бумаг, продолжал разбираться с ними, завалив весь стол. Он вообще не расставался с ворохами записей с самого момента возвращения из Умбара…
…Гараву снилась Мэлет.
— Ты не забыл обо мне, я знаю, — шептала и улыбалась эльфийка. — Мой волчонок, мой человек, мой рыцарь… Я буду тебе щитом, но ты — ты живи сам, не хорони себя в печали, слишком глубокой для людской жизни… — Голос эльфийки надломился.
— Мэлет, — сказал Гарав. — Я не могу без тебя. Мне плохо без тебя, Мэлет.
— Я есть… — прошептала она и растаяла в серебряном вихре…
…Гарав проснулся с мокрыми щеками. Хмуро оглядел комнату, вытер лицо обеими руками, посопел, потом громко вздохнул и перевернулся на живот, уставившись на рукоять меча. Выпростал из-под одеяла руку, погладил рукоять и вздохнул опять. «Вот когда начну с мечом разговаривать, — подумал мальчишка, — тут и капец. Пора сдаваться на Советскую[55]».
55
В районном центре Пашки — Кирсанове — на Советской улице расположен, грубо говоря, дурдом.