И хотя Стрезер уже было потянулся за шляпой, перчатками и тростью, Чэд опустился на диван, словно давая хозяину понять, что именно здесь желает изложить свою точку зрения. Не переставая оглядывать номер, он, очевидно, прикидывал, как быстро удастся запаковать принадлежащие Стрезеру вещи. Пожалуй, он даже был не прочь намекнуть, что готов прислать ему в помощь своего слугу.
— Что ты имеешь в виду под «немедленно»? — осведомился Стрезер.
— Ближайший рейс на будущей неделе. В это время года все дается еще легко, и билеты мы купим без хлопот.
В ответ Стрезер протянул ему телеграмму, которую, после того как надел часы, держал в руке, но Чэд подчеркнуто театральным жестом ее отстранил.
— Нет-нет, благодарю. Переписка между вами и моей матушкой — ваше сугубо личное дело. Я и так согласен с тем, что там стоит, — что бы там ни стояло.
Стрезеру ничего не оставалось, как, сложив депешу, положить ее в карман. Глаза собеседников встретились, и, не дав нашему другу заговорить, Чэд перескочил на другую тему:
— Что, мисс Гостри вернулась?
Но Стрезер будто не слышал вопроса.
— Речь не о том, — уточнил он, — что твоя матушка физически больна. Напротив, этой весной она, насколько могу судить, чувствует себя даже лучшего обычного. Но она встревожена, она обеспокоена, и беспокойство ее в последние дни, видимо, достигло предела. Мы исчерпали ее терпение — мы оба.
— Только не вы! — великодушно запротестовал Чэд.
— Увы, именно я! — Голос Стрезера звучал мягко и грустно, но решительно. Его взгляд устремился куда-то вдаль поверх головы собеседника. — В особенности я.
— В таком случае тем более надо ехать. Marchons, marchons![78] — весело возразил гость. Хозяин, однако, на это никак не откликнулся, и молодой человек вновь задал оставшийся без ответа вопрос: — Что, мисс Гостри вернулась?
— Да, два дня назад.
— Вы ее уже видели?
— Нет. Я собираюсь к ней сегодня. — Однако задерживаться на этой теме Стрезер не стал. — Твоя матушка предъявила мне ультиматум. Если я не могу тебя привезти, велено оставить тебя здесь. И в любом случае мне приехать самому.
— Но сейчас как раз вы можете меня привезти, — успокоил его сидевший на диване Чэд.
— Кажется, я отказываюсь тебя понимать, — ответил, помешкав, Стрезер. — Тогда зачем всего месяц с небольшим назад ты так добивался, чтобы я выслушал мадам де Вионе, выступившую в роли твоего адвоката.
— Зачем? — переспросил, будто бы задумавшись, Чэд, хотя ответ явно был у него на кончике языка. — Да затем, что знал, как хорошо она ее исполнит. Это был способ вас успокоить, да и вам тем самым мы принесли только пользу. К тому же, — пояснил он, — я и вправду хотел, чтобы вы поближе узнали ее и составили о ней собственное мнение — и вот видите, сколько вы обрели.
— Не спорю, — сказал Стрезер. — Только то, как она говорила о тебе и твоих делах — в той мере, в какой я это допускал, лишь показало мне, что она хочет тебя удержать. Если ты не придаешь этому никакого значения, то, извини, не могу понять, зачем тебе понадобилось, чтобы я ее выслушал.
— Напротив, дорогой мой сэр! — воскликнул Чэд. — Я придаю этому огромное значение! Неужели вы сомневаетесь?
— Некоторым образом. Сомневаюсь, поскольку ты сейчас явился ко мне с тем, чтобы подать сигнал к отправлению.
Чэд с недоумением уставился на него, потом рассмеялся.
— Разве сигнал к отправлению не то, чего вы от меня только и ждете?
Стрезер хотел было ответить прямым ударом, но предпочел обходный маневр.
— Если я весь этот месяц чего-то и ждал, так прежде всего такой вот депеши.
— Вы хотите сказать — все время боялись ее получить.
— Я выполнял свою миссию, как считал нужным. И, думается, твое сегодняшнее заявление, — продолжал он, — вызвано не только тем, как ты понимаешь, чего я жду от тебя. Иначе ты вряд ли стал бы сводить меня… — И он, сдержав себя, замолчал.
— Ее нежелание отпустить меня, — запротестовал Чэд, — тут ни при чем! Просто она боится… боится, что там сумеют меня заарканить. Только страхи ее напрасны.
Его собеседник вновь остановил на нем изучающий взгляд.
— Она тебе наскучила?
В ответ на это Чэд, качнув головой, посмотрел на Стрезера с непонятной медленной улыбкой, с какой ни разу на него не смотрел.
— Ничуть. Никогда.
Его улыбка ошеломила Стрезера: она произвела на него такое глубокое, такое отрадное впечатление, что в первый момент он только ее перед собой и видел.
— Никогда?
— Никогда! — с готовностью твердо повторил Чэд.